Мой господин

Легкий топот лошадиных копыт нарушал всю идиллию и тишину предосеннего леса. Был еще светлый август, но листва уже начинала постепенно терять свой нежные цвет, переходя все в более изумрудный. По деревьям мелкими стайками прыгали пташки, еще не задумываясь о грядущих голодных месяцах зимы. Лошади изредка поднимали головы, тряся ими и что-то громко фырча. Иногда Дэвиду казалось, что они, как и люди, могут мыслить и испытывать чувства. Возможно, сейчас они делятся друг с другом впечатлениями от этой прогулки, но никто не знал, что творится в их больших головах. Однако, их глаза были умными, и указывали на довольно большой интеллект. Граф называл все, что ниже его простой скотиной, будь то лошадь или же человек. Но юный Дэвид не мог с этим согласиться, его душа была слишком чистой, в ней не было места для ненависти, он любил все и каждого. Его нередко огорчало, что Мастейн мог легко приказать убить какого-нибудь зверя, но сердце слуги всегда сжималось, когда например уже взрослого быка вели на бойню. Лошадь стала повиливать хвостом, отгоняя от себя уже сонных мух, которые были не в состоянии увернуться от длинного хвоста животного,недовольно прогоняющего их. Хвост, как тяжелая плеть, ударял по своим бедрам, отгоняя насекомых, с характерным звуком. Граф молчал, Дэвид знал, что он хотел с ним поговорить, но первым не начинал, боясь испортить момент и так тесной близости. Он уже давно был влюблен в своего хозяина, который был так к нему жесток и холоден. Юноша всегда был готов на все ради своего хозяина, который бывало забывал его имя, и только в последнее время, он был к нему благосклонен. Ранее, не редко он наказывал своего слугу, не зная для него пощады. Спина Дэвида была украшена уродливыми следами кнута, которые заросли в ужасные шрамы. Юноша не мог спать на спине, после очередного наказания, ему казалось, что его кожа просто исчезла, как будто его спине покрывали оголенные нервы. Эти шрамы были вечным напоминанием о том, что Дэвид никогда не будет свободен, он всю свою жизнь будет принадлежать графу, хотя юноша был бы этому только рад. Он всегда был рад находиться рядом с этим, несколько жестоким, человеком, находясь под его властью, которая его нисколько не угнетала. Он всегда смущался, если ему приходилось дотронуться до нежной кожи руки своего господина, который не придавал этому ни малейшего значения. Дэвид всегда им восхищался, его красотой, умом. Всем, что имел этот человек. Лошади остановились у быстрого ручья, заходя в него по путовый сустав. Они тихо хлюпали губами, вбирая в себя ледяную воду ручья. Где-то в небе пролетела пара уток, издавая свое гнусавое кряканье. - Скоро начнется охота на уток, - отметил молодой граф, устремляя взор на болотных птиц. Они еще не собирались в длинные косяки, однако маленькие желтые утята выросли в крупных упитанных птиц и были уже готовы к скорому перелету. - Вы хотели со мной поговорить, не так ли, мой господин? - Все ты помнишь. Я действительно хотел с тобой поговорить. - О чем, мой господин? - Дэвид, ты умеешь хранить секреты? - Конечно, мой господин. Ваш секрет – мой секрет. - Я очень признателен твоей верности. Ты же знаешь, ведь ты единственный кому я могу довериться. - Я очень польщен, мой господин. - Что же, я надеюсь, что ты никому не скажешь, ведь если я узнаю, то твой язык тут же отправится на кухню к повару, и тот приготовит мне из него какое нибудь блюдо. - Я никому не скажу, мой господин, можете быть уверены. - Я тебе верю. Ты, наверное, видел, что я не хотел отдавать этого кузнеца, ведь, - голос графа чуть дрогнул от волнения, - я был в него влюблен. Глаза Дэвида широко распахнулись, он застыл в оцепенении. Он никак не мог подумать, что этот человек может быть в кого-то влюблен. Его черствое сердце было столько же хладным, как и его душа. Все романы графа заканчивались тем, как его возлюбленная была настолько подавлена, что не могла жить без графа, выходя замуж как можно скорее, дабы забыть о нем. Графа Мастейна это нисколько не трогало, казалось, что он даже не помнил, как зовут всех его пассий, они были для него лишь временными игрушками. Он любил играть людьми, попользовавшись, он их выбрасывал из своей жизни, как простой мусор. - Что, мой господин? - Я был в него влюблен, как бы странно это не звучало. Мне стыдно это признавать, но у меня была с ним даже близость. Ах, как же мне неприятно это вспоминать. - Быть может, вы все это надумали, мой господин? Это был лишь сон? - Нет, мой верный Дэвид, это был не сон. Я помню это все, как будто это было вчера. Настолько прекрасно было это мгновение. - Как больно мне это слышать.. - Отчего же, друг мой? Я вас обидел этим откровением? - Я должен был вам сказать это уже давно, - юноша опустил голову,- мое сердце принадлежит лишь вам одному, я не могу представить свою жизнь без вас, мой господин. Вы все, что есть у меня. Вы моя радость, моя гордость, моя честь. Не будь вас, мой господин, я, наверное, завял, будто цветок в хрустальной вазе. Слышать, что ваше сердце занято не мной и даже не пустотой, лишь причиняет мне боль. Вы, наверное, будете смеяться, но мне уже все равно. Но я люблю вас, мой господин... Я понимаю, что за этими моими словами последует серьезное наказание или быть может смерть, но я рад, что сказал вам все, что скопилось за столько лет в моей душе. Я люблю вас, мой господин. Граф наградил юношу холодным взглядом, ни один нерв его лица не дрогнул. Казалось, он превратился в мраморную статую, которая все свое существование могла выражать одну лишь эмоцию, ту которую ей придал ее творец. Рыжий граф, выдержав длинную паузу, приоткрыл рот, чтобы вынести свой приговор своему слуге, который весь покрылся краской смущения. Его упругие щеки были раскрашены в алый цвет спелого яблока. Светлые, добрые глаза прикрылись веками с длинными пушистыми ресницами, юнец казался сейчас кроткой девой, которая впервые познала поцелуй. Молодой человек, тихо выдохнув, произнес лишь одно. - Благодарю. - За что, мой господин? - Я рад слышать, что я кому-то нужен. Что этот мир не столь прогнил, как я мог предполагать. Что, раз мне такое говорят, значит, я кому-то надобен. Значит, что я не зря живу на этой, богом проклятой, земле. - Вы нужны мне, мой господин. Вы нужнее мне, чем воздух, которым я дышу. Я могу ни есть, ни пить, ни спать, а жить лишь вами. Позвольте, мне коснуться вашей руки, мой господин. Это будет самым лучшим для меня подарком. - Если ты так желаешь, - граф протянул свою руку слуге, который осторожно ее сжал. Молодой граф почувствовал, как сильно бьется пульс в запястье Дэвида. Его слуга безумно волновался, он ждал этого момента столь долго, что он просто мог сейчас умереть от счастья. Умереть таким счастливым, отпущенным. Холодная ладонь прикоснулась к его пылающей смущением щеке. Она сильно контрастировала с кожей слуги, которая была смуглой, казалось, что рука была абсолютно белой, даже белее горного снега. Дэвид взял в руку ладонь графа, поднося ее к своим нежным губам. Он оставил на ней невесомый поцелуй, надеясь, что за это ему ничего не будет. Все это останется в его голове, как один из самых счастливых моментов его жизни. Граф вновь провел рукой по щеке слуги, позволяя ему подвинуться к нему чуть ближе. И вот Дэвид настолько близок к лицу своего хозяина, что чувствует его теплое дыхание, которое легким паром улетает в холодный августовский воздух вечера. Его губы соприкоснулись с губами графа, создавая непрерывную связь между ними. Сейчас они слились в одно целое, их не могло разъединить ничто, лишь смерть, которая не могла сейчас к ним подобраться из-за слишком сильного чувства молодого юноши, который вожделел своего хозяина столь горячо, столь страстно. Такого счастья Дэвид не испытывал ни разу за свою недолгую жизнь, такое наслаждение, о большем он не смел и мечтать. Он почувствовал влажный язык графа, который коснулся до него в поцелуе. Это было столь пошло и неприемлемо, но Дэвид не мог оторваться от таких нежных губ, которые сейчас его любили. Лошадь графа, напившись, двинулась вперед, отчего столь затянувшийся поцелуй прервался. Слуга разочарованно выдохнул, смотря в след, шагающему черно-сизому коню, который разорвал это мгновение, продлившееся между двумя юношами. Дэвид стыдливо прикусил губу, надеясь, что граф испытал хоть долю того, что пришлось на душу слуги. Тихо выдохнув, светловолосый слуга похлопал ногами свою лошадь, чтобы она двинулась вперед, вслед за жеребцом осанистого всадника, который уже удалился.