Бей по-больному

Гарри шесть. Гарри смеётся до чертиков заразно, и вскоре и Питер тоже начинает смеяться. Он абсолютно не понимает, чего веселого Гарри нашел в зияющей чернотой дырке на месте выпавшего зуба, но Гарри хохочет до тех пор, пока не начинает беспомощно кашлять от нехватки воздуха, и Питер согласен хохотать вместе с ним. Гарри десять. Гарри с неподдельным интересом рассматривает модель ДНК, сделанную Питером на школьный конкурс, и не замечает удивленно замершую на пороге миссис Паркер. Питер никому не позволяет трогать его проекты, кроме неё и дяди Бена. Питер тётю Мэй не замечает тоже и, несвязно бормоча что-то про передающиеся по наследству болезни, думает, всегда ли он чувствовал это. Это, не имеющее ни названия, ни формы. Это, что выглядит как радуга в брызгах из водного пистолета жарким летним днём, это, что на вкус как миндальное печенье, это, что пахнет первым зимним днем, но только собранное в Гарри. Гарри тринадцать. Питер прячет за спиной изрядно помятый маленький букет. Из ромашек. Гарри шестнадцать. Гарри…       Питер смотрит отражению в глаза. Осознание, внезапное, выбивающее из колеи. Питер словно оглушен. Паркер дышит не глубоко, трясущимися руками пытается пригладить торчащие кудри — привычка, неистребимая — но вскоре бросает это и отворачивается от зеркала. На душе и так паршиво, а собственный заплывший глаз и вовсе выводит из себя, но у Питера нет сил ни на злость, ни на разочарование, ни на слёзы. Питер, не дойдя до кровати, ложится на полу и закрывает глаза. А белый потолок всё не желает рушиться на Питера и переламывать ему кости, как Паркер того хочет. Потолок остаётся безучастно-равнодушным к синяку и к разбитому сердцу Питера. Но зато Питер всё-таки начинает плакать — мысли о потолке добили его окончательно.       На нём, на потолке, в правом нижнем углу виднеется темное пятно. Если присмотреться, то можно различить силуэт лягушки. Это Гарри, когда им обоим было по одиннадцать лет, нечаянно залепил на потолок липкую и неприятную на ощупь игрушку в виде лягушки. Хоть сняли её и незамедлительно, след остался. А трещинки в штукатурке они с Гарри пересчитывали, когда осенними вечерами, после уроков, лежали на кровати Питера. Тесно прижавшись друг к другу, плечом к плечу. Питер как сейчас помнит.       Питер не хочет видеть потолок. Он не хочет видеть видеть себя. Ему бы хоть глазком на Гарри взглянуть. Ну, тем глазком, что остался невредимым.       И с синяком забавная история. Забавная до мыслей о виселице. Это Гарри оставил — Питеру не хотелось бы думать, что на память. И ведь до чего нелепо вышло: Питер мог бы и промолчать, как молчал десять лет. Но нет. Дернул черт за язык. «Гарри, я люблю тебя» Питер кривится. «Пит, я не понимаю…» Питер всхлипывает громче.       Гарри врезал ему от безысходности с примесью беспомощной злости. Да Питер и не думает жаловаться — пусть Гарри бьёт как угодно и сколько угодно, только пусть Гарри.       У Питера мир замкнулся на Озборне.       А у Озборна на Питере.       Вот только замкнулись по-разному. Если Питер — щенок-щенком и ластится податливо, и откровенно смешно преданный, и разве что не дышит, высунув язык, то у Гарри всё по-другому. Гарри есть дело и до Питера, и до развлечений, но Гарри поступает пугающе… практично — он совмещает, и Питер становится развлечением.       Питер не дурак, и Питер отлично всё понимает, но разве здравый смысл когда-нибудь одерживал верх над эмоциональной (и, к слову, совершенно иррациональной) привязанностью? Да еще когда речь идет о Гарри. Смешно, но не Питеру.       Оба просят, оба дают. Вне контекста это можно назвать взаимовыгодным сотрудничеством, и Питер делал вид, что игнорирует контекст. Всё ведь было так, как нужно: Питер просил внимание, Гарри внимание давал; Гарри просил контроль, Питер предоставлял его и без всяких просьб. Теперь, с контекстом, это похоже на наркотическую зависимость. Да ведь так и было, разве нет?       Разве нет, Питер?       Питер открывает глаза.       К чёрту.       Тёплая вода в ванной набирается слишком быстро для сомнений и слишком медленно для решительности. Словом, Питер хочет передумать, но, когда он уже готов это сделать, вода заливает половину ванны. Пора.       Питеру нет дела до шума машин или лая соседской собаки. У Паркера перед глазами и в голове мутная пелена — ничего не видно и совсем пусто. Питер не раздумывает, двигается медленно, но неожиданно уверенно и без лишней суеты. Лезвие, теплая вода, от мысли о предсмертной записке сразу нос чешется, режь вдоль, глубоко.       И Питер режет.