Бей по-больному

— Гарри, ты не виноват. У Гарри спустя сутки без еды и сна сил на споры не остается. Он даже не поднимает голову, не смотрит на Майлза. Озборну паршиво от этого жалостливого тона, но вдвойне паршивей от слов и ободрений, этим тоном пропитанных. Не виноват? Гарри не играл никогда в куклы, так откуда такая склонность к манипулированию? Раньше обвинять отца в ее наличии было проще простого. Но теперь Гарри видит существенные различия: его отец ломал, чтобы создавать, а Гарри ломает, потому что не умеет по-другому. Потому что идиот У Гарри плохо с самоанализом, с взаимоотношениями хуже вдвойне. Он как-то раз честно сказал об этом Питеру, а тот только улыбнулся — мягко так, робко, — и пообещал, что уж с кем, а с ним у Гарри проблем не возникнет. «Дурак ты», — сказал тогда Озборн. Оказывается, дураком все это время был он. Мысли об этом у Гарри появились давно, еще во время обучения в Мидтаунской школе. Он тогда встречался с Лиз Аллан. Они с Питером удивительно похожи, и не рассорься Гарри с Лиз, кто знает: а не нашли бы ее, а не Питера, без сознания и в мутной от крови воде? К, счастью, то ли у Лиз сил было больше, то ли Гарри еще не был таким убедительным, но Лиз не выдержала: Гарри помнит, как она дрожала, и как беззвучно падали, капля за каплей, её слезы. «Все, что ты делаешь — это рушишь наши с тобой отношения». Лиз сказала: «наши с тобой», и, частично, это было правдой. «Твои отношения со всеми вокруг» — вот это в точку. Размышления прерывает все тот же Майлз: — Гарри, что ты делаешь?! — голос у Моралеса взволнованный — Майлз выглядит до смерти напуганным и почти кричит: — Зачем ты это сделал?! Гарри с трудом открывает глаза и, словно в трансе, смотрит на собственную руку. Он подпирал ею подбородок, но не заметил, как начал кусать, с каждой секундой забываясь и увеличивая силу. Ниже большого пальца на тыльной стороне ладони багровое пятно — глубокий укус. Гарри оттаивает и ощущает привкус крови. Озборн сталкивается взглядом с Майлзом, и его выворачивает прямо в больничном коридоре. Отплевываясь желчью, Гарри едва сдерживается, чтобы снова не начать выть. Майлз тащит Гарри к выходу и, стараясь не повышать голос на мельтешащую перед глазами медсестру, выводит Озборна из больницы. Ловит такси, все еще поддерживая Озборна, стоящего на нетвердых ногах. Моралес сует водителю смятые купюры, помогает Гарри забраться в салон и отрывисто негромко говорит: — Я буду здесь… и позвоню, когда… он очнется. Это твоя вина Гарри открывает дверь. Закрывает. Не снимая обуви, идет в спальню, ни о чем, кроме кровати, не думая. И вдруг цепляется ногой за ножку стула. Секундой позже Гарри, сам не понимая, что делает, хватает этот стул и, вытянув руки, с размаху швыряет его в сторону. Стул врезается в комод, задевает картину на стене и бьет горшки с искусственными цветами. А потом Гарри бросает все без разбору, пока осколок разбитой чашки не режет ему руку — не глубоко, но чертовски больно. Гарри оглядывает комнату. Перевернутая мебель, рассыпанная земля, бесконечные осколки стекла. Озборн неосознанно вытирает пот на лбу рукой, и кровь вполне ожидаемо на нем остается. В ванной, вглядываясь своему отражению в глаза, он думает, что все осталось прежним, что он просто выставил свою сущность напоказ. А затем бьет и зеркало тоже. Чувство вины растет в геометрической прогрессии. Гарри не встает с постели, пока на экране смартфона, где светятся уведомления о тринадцати пропущенных звонках от Гвен Стэйси, не высвечивается входящий вызов и фотография улыбающегося Майлза. Озборн рывком поднимается с постели и на несколько секунд замирает от накатившей боли — кажется, что болит каждый мускул, все тело целиком, но больше всего руки. Они мелко трясутся, на костяшках горят и кровоточат кое-где покрывшиеся коричневой корочкой рубцы. Крошечные осколки при любом движении вызывают дикую боль, порез от расколотой чашки ноет, но кровь остановилась, укус напоминает о себе уродливым бордовым пятном. Гарри, морщась, берет в руки телефон. — Питер, он… — Да, он в порядке. Но не говорит ничего. Врач звонит миссис Паркер. Питеру сказали, что он чудом не повредил сухожилия, и что… — Майлз, погоди. Питер пришел в себя? — Да, я же… Гарри аккуратно кладет телефон рядом и, впервые с того часа, как ему позвонил тот же Майлз, только в истерике и из больницы, начинает дышать спокойно. Питер живой, в сознании, остальное не имеет значения. Гарри не успевает открыть глаза, как слышит очередное Лучше бы он сдох Озборн начинает кричать. «Что со мной происходит?» «Это неправда» Гарри хватается за голову и плачет, снова беззвучно плачет. Гарри кажется, что он говорит громко: «Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись…», но на самом деле он едва слышно шепчет.