о любви и хлебе

      Утром было пасмурно, беременные тучи чернели и поднимали с дорог пыль, но дождь никак не начинался. Его отчего-то укачало, в горле застрял ком, на каждой крупной кочке их подбрасывало, и в висках начинала звенеть боль. «Товар-рищ комсор-рг...» – до сих пор звенела в ушах поздравительная речь. Кто бы знал, что за победу им дадут короткую передышку не в душной столице, не дома в области, а выдадут путевки на курорт. Сергей бы отказался, съездил бы тихонько к матери, только вот нельзя – комсор-рг же... Ехали всем составом – исключая Севу и Паулаускаса. У первого была работа в столице неотложная, а второй... Дело было мутное, хоть и обещали за победу закрыть глаза на дела антисоветчика. Из Москвы так и не выпустили, но Паулаускас пообещал прилететь первым же рейсом, как все решится. Место слева теперь непривычно пустовало. Оставалось только надеяться, что все разрешится в пользу товарища. Автобус притормозил, ожидая, пока нерасторопные сторожи поднимут шлагбаум. Их номера находились в оздоровительном комплексе – по одному на двух человек. Пройдя регистрацию, Белов успел только скинуть на пол сумку – тут же упал вымотанный на аккуратно заправленную кровать, и отключился. Проснулся от автомобильного гудка и знакомой отборной брани – поднял голову, заглядывая в распахнутое окно, и увидел только тополиную листву. Пришлось встать, вытянуться из окна наружу, как мальчишка: у крыльца, двумя этажами ниже стоял Паулаускас, ругаясь с насупленым дядькой-таксистом. Белов хмыкнул, наблюдая картину, а потом пружинисто оттолкнулся руками от подоконника и пошел умываться. На улице было хорошо, из-за распахнутого всю ночь окна в номере было свежо и прохладно, судя по прибитой пыли на плитках дождь все-таки шел. Сколько же он проспал?... Дверь в номер распахнулась. — Что же это такое... — зло причитал Паулаускас, отправив дорожную сумку на кровать так, что та еще два раза подпрыгнула. Сергей осторожно выглянул из ванной. — ...Чтоб им всем провалиться! — Как долетел? — Чудом, — оскалился Модя. — Или твоими молитвами. Трясло весь полет как бусик на горной дороге. Белов зыркнул строго, нырнул обратно в ванную, не выдержал, поинтересовался: — Оплатили хоть? — Разбежались! Все за свой счет, а таксист вздумал содрать с меня по двойному тарифу. Нет, ну ты представляешь... Это было надолго. Голодный и уставший Паулаускас отходил тяжело. Сергей глянул на часы, перевел на час назад. Завтрак они явно пропустили, но может здесь работает кафе-столовая. — Пошли, — он потянул за собой Модестаса. Тот недоверчиво нахмурился. — На поиски пропитания. От привычных вещей на новом месте стало легче. Макая хлеб в жидкий желток, Паулаускас сменил гнев на милость. А Белов, расслаблено откинувшись на жёсткую спинку табурета, отвлеченно думал, как же ошибочно мнение, что это он тянет Модестаса за собой. Его нужда в друге не была односторонней, но ему он был нужен больше, чем Паулаускас нуждался в нем. С людьми у него вообще было туго, робость и гордость – худшее сочетание для новых знакомств. Туго, как и с доверием. Это, наверное, был единственный пас, который он все время упускал. — Вот вы где, — его вдруг хлопнули по плечу. — Чего тебе, Едешко? — Ребята собрались заплыв устроить, присоединяйтесь, — и, не заметив оживления на лицах, Едешко заверил: — Вода что надо, как парное молоко. На улице и правда немного распогодилось, иногда пробивалось через серую завесу туч косыми лучами солнце. Холодно не было – здесь, на юге, бабье лето было едва ли не теплее лета московского. К морю вела длинная узкая дорожка из выложенных в четыре ряда квадратных плит, по бокам от которой стройными пиками росли ввысь тополи. Картинка отдалась воспоминанием на подкорке – такая же дорожка, ослепительно белая от солнца, с мгновенно высыхающими мокрыми следами детских пяток, синее небо, синее море и алый развивающейся флаг. Вода была теплая, идущая к берегу мелкой рябью. До этого Белов был на морском пляже два раза – и то, один раз приходился на Финский залив, где даже в разгар лета не искупаешься, а второй помнился смутно, неясными детскими образами. Песок под ногами был жесткий и влажный, с острыми осколками ракушек и, у самой кромки прибоя, с паутиной лохматых водорослей. Сергей зашел по колено и замер. Модестас тут же вошел в воду, как нож в топленое масло, волны приветливо обхватили широкие плечи, оценили размах рук, выбрасывающих почти олимпийский кроль. Вода любила его, как и солнце – не жгло, грело ласково, покрывая ровным бронзовым загаром, осветляя макушку до рыжизны. Белов мог только по-доброму завидовать: белокожий, он тут же обгорал до розовых пятен, до слазящей пленки кожи, даже осенью на его открытые плечи тут же брызгами рассыпались светлые веснушки. А вот Модестас... Вынырнул из мутной глубины, выбрался на поверхность и фыркнул, как большой пес, стряхивая воду. Та расставаться не хотела – блестела каплями от шеи до пояса, стекала с прилипшей ко лбу челки. — Серег? — позвал. И тут начался хаос — кто-то кого-то окатил каскадом брызг, развязывая сражение, кто-то получил под водой пяткой в ребро, и сразу со всех сторон бранились и выдавали победный клич. Гаранжин, удалившись на безопасное расстояние, состряпал недовольное лицо, но одергивать воюющих не стал. Вдруг Сашка заорал: — Водный волейбол! И Белов не получил мячом в лицо только благодаря отточенному рефлексу. Вода была отличным препятствием — очень скоро заныли от нагрузки икры, а несчастный кожаный мяч они бросали так, что аж воздух свистел. Хорошо, что пляж пустовал на всю видимую длину. Потом откуда-то в игре появился счет, и Белов, в очередной раз отбивая подачу, чуть не упустил мяч – у того разлезся бок, открывая внутреннюю камеру. Отбил второй раз, отмеряя силу – свои очки он терять не собирался. — Кто проиграет – относит мяч завхозу, — выдвинули предложение. И принялись пинать с утроенным энтузиазмом. Разбрелись кто куда уже после полудня. Ногу слегка прихватывало, но не серьезно. На повинность завхозу отправился Коркия – мяч просто рассыпался в его руках. — Турпоход? — спросил Белов, когда после обеда Модя принялся рыскать по номеру, собирая импортный рюкзак. Море разморило, но спать все равно никому не хотелось. — Прогулка по окрестностям. Ты со мной, Серый? Ну а что ему оставалось, кроме как за секунду влезть в уличные штаны и зашнуровать потуже кроссовки? Ни один из них на местности особо не ориентировался, знали только, что тут какой-то поселок в получасе ходьбы. Выходя за территорию санатория, Сергей почувствовал то щекотное сладкое чувство, которое последний раз ощущал, сбежав после построения в пионерлагере. ...Его, конечно, тогда хватились – обнаружился нетронутый полдник, все перепугались, вожатую пришлось успокаивать валерьянкой. — Когда я вернулся, она пообещала меня задушить, — хмыкнул он, Модестас внимательно кивал. История вслух оказалась короткой. — И правда, — сказал тот, — только красных галстуков не хватает. Белов пнул носком камушек. — До сих пор не знаю, как его правильно завязывать. — А мне всегда девчонки перевязывали... Грунтовая дорога разделилась: справа, поуже, поднималась наверх, терялась среди скрюченных сухих деревьев, а слева – оставалась в низине, видимо, идя в обход. Решили подняться. Угол был небольшой, дорожка петляла между редеющих деревьев, пока не вывела к самой кромке обрыва, а там, внизу, плескалось мутное море, ударяясь прибоем о сползшие пласты окаменевших пород и глины. Белов чувствовал себя странно. На дворовой площадке в сибирской глубинке он пообещал себе стать лучшим, добиться чего-то такого, чтобы все смотрели и говорили – «значительно». И вот он здесь, после олимпийского триумфа, после того, как легендарным он стал не только в Союзе. У его команды – единственное олимпийское баскетбольное золото семьдесят второго, у него самого – невероятный счёт и расцвет спортивной карьеры. Стал, добился. Радость победы прошла быстро, смазалась шоком, адреналиновым похмельем. Бессонной ночью в раздевалке, темной, напряженной и злой. Морю внизу было до фени, что это за Сергей Белов над ним возвышается. Модестасу за левым плечом в общем-то тоже. Они встретились будучи уже признанными мастерами, и никакого благоговения к статусам друг друга не испытывали. Мама сказала, что гордится им, и отец гордился бы тоже. — Давай спустимся. Как думаешь, здесь купание разрешено? Паулаускас пожал плечами и пошел вперед. Искать спуск пришлось долго, но когда нашли – широкие и кривоватые ступени, выбитые в земле, то оказались в заливе, где справа от ветра защищали мягким углом скатывающиеся породы. Были остатки мангала, даже парочка промокших бревен. Небо к этому времени прояснилось, оставило себе только быстро пробегающие облака с рваными краями. Модестас достал из рюкзака какую-то склянку, отпил и протянул Белову. Когда тот не повернулся, мягко толкнул в плечо. — Серег? Серега отмер. Взял бутылку, принюхался: — Сидр? — Бодяга какая-то, — честно признался Модя. — Но неплохая. Белов к алкоголю был равнодушен, тем более к такому разбавленному, как в этой «бодяге», но попробовал. Вкус был кислый и терпкий, как оказалось – что надо. Жаль, что Паулаускас никогда не лез к нему в душу. Сейчас был удивительно подходящий момент для таких разговоров. «Не знаю, что делать дальше» – неправда. «Чувствую себя странно» – глупость. «Домой бы» – ... — Какое в Литве море? Модестас внимательно на него посмотрел. — Холодное. Синее. А у него дома холодно не бывает – топят хорошо, только воздух от батареи сухой слишком. Мать все еще занимается репетиторством. В его собственной квартире до сих пор не обжито. – На пляжах свежо, из-за деревьев запах стоит такой, ну, хвоя и соль. Нас в детстве дед отправлял искать янтарь, на курортных местах его конечно не найдешь, а вот где пустынней... Я находил пару раз. Но растерял. Дед у меня рыбаком был, сам потом рыбу и коптил, я такую больше нигде не пробовал. Своего деда он не помнил. Вместо янтаря он собирал грибы. — Дай-ка мне еще своей бодяги. Модестас следил за ним так, словно подозревал в желании утопиться. Тоже глупость. Долго молчали. — Однажды, еще в детстве, я украл мяч с площадки у школы, — начал Сергей, не понимая, почему говорить тяжело, но слова получались грубыми, едва ли не злыми. — Совсем новый, добротный. И на следующий же день его отбили какие-то уроды, наставили синяков. И теперь вот думаю... — Ты не самозванец. — Я не об этом. — Тогда не понимаю, — признался Паулаускас. — У всего есть цена, Модя. А мне просто интересно, сколько я еще смогу заплатить. Модестас небрежно вытер губы ребром ладони, засунул склянку в рюкзак, и улыбнулся по-кошачьи хитро, так, что улыбка достала до глаз. Белов вдруг понял – жизнь-то никто на паузу не ставил, никто не собирался вот-вот разделаться с ним литературно-отстраненной развязкой, поставить каллиграфическим курсивом «конец». Пусть их Мюнхенский триумф и станет самой яркой статьей в газете с его именем, он потухать не собирается. Да черта с два! Молодость зудела жаждой движения под кожей, гнала кровь, блестела — потом, слезами, кровью, в глазах. Никто не отберет у него этого! Модестас удовлетворенно кивнул. — Если что, — словно невзначай бросил он, — всегда можно разделить счёт на двоих. У ног шумело море. Вечером было ясно.