о любви и хлебе

Солнце – прямо над головой. Греет ласково, в горах не чувствуется даже полуденный зной. Слева шумит река, сверху – листва яблони. Пахнет свежестью, немного дымом, и отчего-то – сладкой липой. Хотя сейчас не сезон, да и вряд ли здесь ее вообще собирают. Мишико ерзает на своем стуле, заметно даже со стороны – взвинчен до предела. Когда начинается музыка, он – сразу в пляс. Сашка Белов подхватывает Шуру, сажает на плечи – ребячество, но Ксения только улыбается мягко. Сережа, конечно, не танцует. Кусает расползающиеся в улыбке губы, но все равно видно – сейчас его ничего не беспокоит. Ни колени, ни люди, ни предстоящие матчи. Модестас ставит перед ним стакан с домашним вином. У стакана толстые граненые стенки, солнечный свет отражается, играет – на белоснежной скатерти теперь розовые блики. Белов хмыкает, пробует вино, и вдруг – жмурится довольно, плечи расслабляются. Сережа двумя пальцами расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке. Модестас становится рядом, осторожно опирается бедрами о пустой край стола. Поворачивает голову, смотрит на праздник жизни. Люди вокруг – причина, почему день кажется ненастоящим. Им рады, их любят, как любят всех странников, постучавших в чужой дом, но пришедших с миром. Модестас уже почти забыл, как это, когда совершенно чужие люди садят тебя за свой стол, делятся своим счастьем. Невеста хохочет, кружится с Мишико, жених не сводит с нее глаз, Петрович безуспешно отказывается от добавки жаркого. Модестас понимает, здесь еда – способ выражения любви, гости должны быть накормлены, напоены, с удобством уложены – ведь как иначе они эту любовь почувствуют? В этом есть доля истины, но сам Паулаускас привык иначе, любовь у него – через мелочи. Через шутливые подзатыльники, через аспирин во всех сумках, через переводы премиальных родителям. Может, стоит попробовать по-другому?... Сережа поднимается, дергает его за собой – негоже в праздник отсиживаться. Модестас коротко сжимает его плечо – нож входит в яблоко точно, красиво. Сережа аккуратно разрезает трофей на четвертинки, делится. Мать когда-то ругала Модестаса – с ножа не ешь, а почему, сейчас он вспомнить не может. Поэтому не одергивает – глупо. Благодарит. Музыка играет до самой ночи.        Облака куда-то спешат, клубятся, разбиваются о горные вершины. Дышится здесь иначе – другое давление, воздух чище. Даже небо другое, синее почти неправдоподобно. Серый жует какую-то кашку, смахивает с глаз мокрую челку. Вода в реке оказалась ледяная, такая, что аж руки колет. И прозрачная – до невозможности. Сначала их загонял Петрович, потом пришлось помогать по хозяйству – даром, что ли, лбы они здоровенные, в благодарность их снова накормили и дали несколько часов отдыха. Все разбрелись кто куда, но недалеко: впереди еще вечерняя тренировка. Вот они и сидят у подножия, от деревни в двух шагах. По двору – электрические лампочки, на обочине грунтовой дороги – повозка с лошадью. Чем ближе вечер, тем меньше греет солнце, земля еще теплая, но ветер уже забирается под майку. Мать Мишико напекла хлеба, разделили – на всех. Модестас зажмуривается, разламывая теплую буханку. Хрустит корочка, греет руки, пахнет сумасшедше. Отдает Белову – ровно половину. — Хорошо здесь, — вдруг говорит тот. — Даже не верится. Модестас дергает уголком рта, обозначая усмешку. Он понимает. — «И вечный пир человеку надоест»... Сережа задумчиво вертит в руках хлеб. — А если просто, хоть на пару дней? — И в горы? — И в горы, — соглашается Белов. — Как в «Кавказской пленнице»? — Упаси боже, — хмыкает. Потом добавляет: — Ты что, смотрел? Паулаускас недовольно цокает. Думает – и правда, было бы здорово, выбить короткий перерыв в межсезонье и сразу сюда, а потом вспоминает о брате, о их тяжелых разговорах. Мрачнеет. Кивает Сереже на хлеб, мол, кушай, пока не остыл, а самому кусок в горло не лезет. Думает, что всегда вцеплялся в то, что ему не по зубам, но рано или поздно... Белов тычет его локтем под ребра, вытягивает из нерадостных мыслей, кивает головой куда-то в сторону. Модестас присматривается – и хохочет. Во дворе – Жар и местная девчонка, достающая ему в лучшем случае до груди, отчаянно пытается научить его танцевать. Терпеливо повторяет, судя по постоянно кивавшему Жару, еще и вслух, но тот – безнадежный товарищ, деревянный и неловкий, как слон в посудной лавке. И девчонка – яркая, смешливая, двигающаяся так легко и естественно, что картинка выходит почти карикатурной. Смеясь, Паулаускас запрокидывает голову и охает – за грудиной простреливает жгучей болью. Белов хмурится, заворачивает хлеб обратно в бумагу. — Где? – спрашивает. — Да пустяки, Серый, не забивай голову. Как будто Белов отступится. Взгляд тяжелеет – грозовое небо, влажная хвоя. — Показывай, — и закатывает рукава. — Между лопаток, — сдается Модестас, не вздрагивает, когда пальцы плотно прижимаются к спине через майку. — Ниже. Сережа кивает и начинает разминать узлы, уставшие, напряженные мышцы. Их свело судорогой, разогреть бы хорошенько, расслабить. Модестас под его руками размеренно дышит, сердце – машина. Два удара – вдох, пальцами находит проблемное место – шумный выдох. — Больно? — Щекотно, — глухо отвечает Модя. Боится спугнуть, что ли. Сам не знает. От чужих рук – пожар. Боль правда пустяковая, сам виноват, разогрелся плохо, обманулся теплым ленивым утром – и потянул спину. Белов ничего не говорит, ни «будь осторожней», ни «побереги себя», хотя очень хочется. Только вот впереди – американцы, победа, в которую даже они сами не готовы пока поверить, а значит, нельзя сейчас давать слабину. Рука замирает на расслабившейся спине, широкая ладонь прижимается к позвонкам, греет. Модестас поднимает с колен голову, теплые шершавые пальцы ловят движение, поднимаются выше, к основанию шеи. — Спасибо, — вдруг говорит Серый. Модестас удивляется только секунду. Кивает, мол, проехали, дергает уголком губ, обозначая усмешку. Дошло, наконец. — Спасибо, — возвращает. — Но хлеб все-таки доешь. Истошно визжащий свисток Петровича поднимает их с теплой травы, как условный сигнал – собак Павлова. Перекур окончен, впереди – только победа.