Ref:rain

Есть люди, которые похожи на припев в песне. Слова меняются, как пролетают мимо жизненные декорации: сезоны, года, места и города, увлечения, взлеты, падения, — но они, эти тени прошлого, остаются неизменными. И встречая их, мы останавливаемся и провожаем их взглядом. Или даже заговариваем, обмениваемся ничего не значащими фразами, не зная, что же рассказать о себе. "Что нового?" — и этот вопрос ставит в ступор, как будто песня сбивается с ритма, а ты стоишь на сцене и понимаешь, что забыл слова. Куплеты бывают красивыми, наполненными смыслом и знаками, но никогда они не заменят припев: когда взлетает музыка, вспыхивает, озаряет собой, накрывает, как волна. Куплет — это лишь полет фейерверка в ночное небо, но его взрыв, эти ясные разноцветные огоньки, что так похожи на звезды, — это припев. Расцвет. Эмоциональный выброс. Под припевы происходит все самое главное: герои кино выходят уверенным шагом в центр и говорят самые главные слова, произносят то, ради чего снимался весь фильм. Строка. Точка отсчета. Жизнь — это песня. И припев у нее всегда только один. * * * Финский залив, сизый и недовольный, плевался ледяными каплями с каждым порывом ветра. Юре он напоминал шедшего с ним бок о бок человека, который морщил лицо от мороси — то ли с неба она летела, то ли от неровных волн залива — и натягивал капюшон пуховика на одно ухо, в которое дуло больше всего. Его волосы по цвету были такими же, как воды Финки, отражавшие светло-серое декабрьское небо. — Почему тебе взбрело в голову тащиться на Ваську в такую погоду? — спросил Юра глухо, утопив подбородок и губы в воротнике куртки. — Чайки. Здесь их всегда много. Смотри вон, — тот задрал голову, прищурив глаза, из-за чего сетка морщинок пролегла в сторону висков тонкими подтеками. Юре даже захотелось протянуть ладонь к чужому лицу и стереть их, как будто это было возможно. Чайка и правда была. Висела на одном месте, как будто кто-то сверху держал ее, привязанную за ниточку. Ветер не давал сдвинуться, хотя птица активно махала крыльями и пыталась планировать. В результате она сдалась и опустилась белым пузом прямо на ледяную воду залива. Юра поежился. — На нее даже смотреть холодно. — Да, и не слышно ничего из-за ветра. Я вот помню, как в Хасецу громко кричали чайки. Это всегда напоминало мне Санкт-Петербург. — Кстати про Хасецу, Юри уже так давно там. Когда он вернется? — Юра повернул голову, повозил подбородком по воротнику изнутри, чувствуя холодные прикосновения замка. — Не знаю. Хироко совсем худо, думаю, скоро поеду к нему. Как-то они один за другим прям. Юра кивнул, хотя знал, что на него не смотрят. Рука в кармане, сжатая в кулак от холода — перчатки он не признавал и не любил, — совсем задубела, и Юра пошевелил пальцами. Обручальное кольцо съехало до косточки, на которой всегда и застревало, и он сдвинул его к основанию большим пальцем. С Виктором они не виделись пару месяцев, но Юра почему-то даже не удивился, когда тот позвонил утром в воскресенье и попросил прогуляться с ним по Васильевскому острову. Никифоров это место искренне любил и часто звал сюда Юри, но, как тот уехал, совсем затосковал в одиночестве. Когда тебе некого сводить туда, куда ты привык ходить только вдвоем, это больно. Юра об этом знал, хотя и старался не думать, откуда эти знания в нем взялись. Время Виктору шло, как женщине — бриллианты. Ему уже было за сорок, но он сохранял то мужское обаяние, которое все называли харизмой. Даже седина ему досталась понимающая — она пряталась в сохранивших густоту прядях, впадая в них, как ручей в море. Только на очень ярком солнце можно было увидеть, как отливает полупрозрачным светом седой волос, лишенный того насыщенного сизого оттенка. Юра не говорил, что замечает это — зачем? — Думаю, тебе стоит поехать на Кюсю, — произнес Юра, разглядывая чайку, которую мотало на волнах, как пенопластовый поплавок. — Юри сказал, что сам справится. Не хочет оставлять все на наших директоров. Не доверяет. Знаешь, чисто японская такая черта — нанять кучу народу для управления, но все равно все делать самому. А в балетной студии начался ремонт, — Виктор дернул плечами, задохнувшись на последнем слове, когда в лицо буквально кинулся встречный ветер. Юра заслонился от порыва рукой, второй заталкивая поглубже под капюшон волосы. Даже после того, как он постригся, с боем выиграв у Кати право укоротить волосы хотя бы на пять сантиметров, они стали мешаться еще больше. "Солидно или не солидно, мне нравится", — говорила та, но под натиском все же сдалась. Как обычно, с условиями. — У вас будто первый раз ремонт. Хочешь, я послежу? — предложил Юра, когда ветер немного успокоился и перестал бросать в лицо мелкую пыль. Приближение Нового года без намека на снег уже стало привычным за последние годы. — Катя вроде не хочет на праздники никуда ехать, говорит, нужно иногда просто отдыхать дома. Так что у меня не так много забот сейчас. Я мог бы заезжать днем и проверять, как идут дела. — Спасибо, Юра, я подумаю, — лаконично ответил Виктор. — Ты же знаешь Юри. Даже когда он говорит, что ему не нужна помощь, это не всегда так. Точнее чаще всего не так. Он четыре года назад похоронил отца. — Мы были готовы к тому, что Хироко быстро угаснет после этого, — отозвались рядом. Чайка замахала крыльями и предприняла новую попытку потягаться с ветром. — У нее есть Мари. И Юичи. Думаю, она еще порадует Юри своим кацудоном. Не вешай нос, — сказал Юра, содрогаясь от холода. — О, я скучаю по племяннику, — улыбнулся вдруг Виктор, чем напомнил Юре себя в неполные тридцать. — Он такой умный! Ему четырнадцать, а он уже прекрасно говорит на английском и даже пробует учить русский! — Русский — это с твоей подачи что ли? — Юра тоже растянул губы в улыбке, глядя на него. — Немного и с моей. — Он сын Мари, странно было бы ему не быть полиглотом в нее. Эх, уехать бы им из Хасецу. Ему нужен большой город. Поступить в университет. — Мари собирается, но ты же понимаешь, что она не бросит мать, а отпустить Юичи одного... — Виктор запнулся. — Вить, нас же пускали. — А ты бы свою дочь отпустил? — Виктор остановился — все это время они очень медленно двигались вдоль залива с одной стороны и жилых многоэтажек — с другой — и посмотрел на Юру. Юра нахмурился. — Надеюсь, мне не придется думать об этом в ближайшее время. — Пару-тройку лет, может, и не придется. — Эй, ей всего восемь! — И у нее уже соревнования. Не всегда ты сможешь ездить с ней. Как и Катерина. Виктор всегда называл его жену Катериной. Нравилось ему, хотя Юра и не видел особой разницы с настоящим ее полным именем. Одна буква — что такого? Но почему-то из уст Никифорова это звучало с особым шиком, будто он говорил не о его Кате, какой он знал ее, а о какой-то княгине или другой знатной особе. Было в этой женщине и Викторе что-то общее. Может, поэтому они так легко сдружились и стали сотрудничать почти сразу, как Катя начала тренировать девочек. Юра помолчал. Чайка все же смогла победить и улетела, а других не было видно — эта была единственной. Не сложилось у Вити послушать чаек в этот день. — Ты все же подумай, — произнес он. — Семья — это самое главное. — Хорошо, Юра. Идем, я сейчас отморожу себе задницу на этой набережной. — Ну надо же, до тебя дошло, старый ты пень, — беззлобно выругался Юра, и они повернули в проезд между домами, ведущий в сторону метро. Ехать так далеко на машине в выходной день было бы идиотизмом. * * * Едва Юра переступил порог, на него уставились две пары совершенно одинаковых карих глаз. — Пап, мама не разрешает прыгать на шоу! — Юра, не слушай ее! Юра застыл, успев стянуть только один ботинок, и так и остался стоять, поджав одну ногу, чувствуя, что носок все же промок по дороге до дома, и держа обувь на весу. С подошвы капало на коврик с тремя улыбающимися котами. — Так, все, дай отцу раздеться, — Катя взяла дочь за плечи и попыталась развернуть ее лицом к себе. — Ну мам! Ты сама сказала, что надо будет спросить у папы! Я спрашиваю! Что не так-то? — Александра, следи за языком! — опомнился Юра. Дочь смерила его таким взглядом, что он пожалел, что вообще открыл рот. Она все больше напоминала ему характером его самого, и это пугало до чертиков. Как подумаешь, каково было деду с ним в этом возрасте. Как глянет вот так вот — темными глазами, серьезно, как будто взрослая уже совсем, — так хоть пусть планета начнет крутиться в обратном направлении, но дашь ей то, что она хочет. — Папа только пришел. Умей ждать, — строго сказала Катя, скрестив руки на груди. — Вот всегда вы так, — отрезала Саша и, скользнув носками по паркету, унеслась в гостиную. — Твои гены, между прочим, — вздохнула Катя, прислоняясь лопатками к стене. В прихожей тикали настенные часы. А еще было слышно, как капает вода с ботинка, который Юра так и не поставил на пол. — Сам с ней разговаривай теперь. — Я поговорю, — кивнул Юра, все же разуваясь до конца и стаскивая с головы промокший капюшон — пока добирался домой, начался дождь. В декабре в Питере это совершенно нормальное явление. — Ты ей не разрешила делать прыжки на шоу? — Не разрешила. Это обычное новогоднее представление, зачем нам рисковать на нем? — Может, потому что ты ставишь "Маленького принца", а она — Роза? Юра подошел к жене, заглянул в глаза. Та отвела взгляд в сторону, поджав губы. — Фельцман бы тебя убил за такое, — произнесла она. — Убил бы. Был бы жив, пришел бы сюда прям лично. Ты бы тоже не отделалась, — кивнул Юра. Изнутри что-то больно зацепило, как крючком рыболовным поддели. Яков все еще был больной темой. — Прости, запрещенный прием, — Катя прикрыла глаза, потом тут же их распахнула и посмотрела на Юру. — Забудь. Я с ней поговорю, — Юра мимолетным движением погладил ее по плечам раскрытыми ладонями и прошел вслед за дочерью в гостиную. — Кстати, — окликнула его Катя, и он обернулся, не дойдя до арки в зал пару шагов, — Отабек звонил. Говорит, у тебя телефон выключен. Сказал, что приехал к тете в Москву с сыном, планируют заехать в Питер. Я пригласила их на шоу. Думала, ты будешь рад с ним пообщаться. Юра улыбнулся, хотя губы почему-то упорно не желали складываться в улыбку. Оставалось только надеяться, что получилась не какая-нибудь кривая гримаса. Во всем виноваты холод, Виктор Никифоров и эти прогулки вдоль Финки при таком ветре. — Конечно, я буду рад. Спасибо.