It all started with rain

В тепличной жаре, исходившей от нагретых солнцем стёкол, парень разметался во сне и сбросил простыни, измученный бессонной ночью из-за мыслей о своей работе.

***

Маленькая мастерская, где царил беспорядок и заброшенность. Перед печкой, ещё от прошлой зимы, накопилась зола. Кроме кровати, умывальника и дивана, здесь не было никакой мебели, впрочем, был ещё старый шкаф и большой сосновый стол, где валялись вперемешку кисти, краски, грязные тарелки, спиртовка, на которой стояла кастрюлька с остатками вермишели. Всюду были разбросаны хромоногие мольберты и дырявые сломанные стулья. Вечерняя свеча валялась на полу около стола. Повсюду было видно, что тут месяцами не подметают. Повсюду валялись эскизы, потоком заливали стены, спускаясь до полу. Резкие, кричащие, яркие тона оскорбляют, подобно извозчичьей ругани, доносящиеся из дверей харчевни. Жгучее солнце, врываясь в окна, не завешанные шторами, разгуливало по просторной комнате, накрывало художника раскалённой пеленой, растекаясь, как раскалённое золото, по убогим обломкам мебели, подчеркивая их жалкую нищету. Внезапно по телу парня пробежала дрожь. Может быть он почувствовал наконец тепло солнца. Он широко открыл глаза. Как бы не было трудно вставать, это нужно было сделать, сегодня трудный день. Скинув с себя одеяло, как всегда на пол, он медленно поплёлся к умывальнику, медленно протерев своё тело мокрой холодной тряпкой, при этом поморщившись от холода, после чего он натянул какие-то старые и дырявые брюки, но потом снял их, так как он предпочитал расхаживать в том, в чем мать родила, ему было неудобно в одежде. Бросив ленивый взгляд на кровать, он даже и не подумал поднять одеяло, не то чтобы заправить ее. Сегодня он снова начинает работать над картиной, но перед этим ему нужно сходить в пекарню и накупить хлеба. Усевшись за стол, художник схватил засохший кусок хлеба и начал его злобно грызть, забывая про свои несчастные зубы, одновременно, другой рукой, с помощью ложки пожирал засохшую вирмешель, так же злобно чавкая. После такого завтрака, парень запил все водой и пошёл одеваться перед выходом. *** — О, Джерард, снова ты? Корки от хлеба лежат вон там, — весьма пухлый мужчина указал в сторону корзинки, где лежали кусочки разных размеров, которые были не пригодны для продажи, и вообще, предназначены для уличных животных. — А, да? Спасибо, но сегодня я думаю купить свежий, — парень подошёл поближе к витрине. — Кому-то пригляделась твоя работа? — продавец поставил свои руки в боки, немного наклонился в сторону художника и слегка улыбнулся. — Эх… если бы, но нет. Просто я заморочился грызть каждое утро это, —махнув в сторону корзинки, ответил он. — у меня итак это гадкая вермишель в глотку не лезет, а ещё и эти корки. Думаю немного побаловать себя. — Ну… тогда выбирай, делаю скидку специально для тебя! — мужчина взмахнул руками, после чего он потихоньку опускал их, разводя в сторону, показывая хлебобулочные изделия. — Самое дешевое, что у вас есть, — Джерард прочистил горло. — Пожалуйста. — Джи, мальчик, я делаю скидку, выбирай то, что ты захочешь, — пекарь взял несколько дорогих изделий и сложил все это в пакет. — Угощаю. — Не стоит, но если вы предлагаете… — Да бери уже! — Спасибо огромное! Я вам все верну! «Вот малец, ведь я же знаю, что не вернёшь…» — пробежала в голове мысль у мужчины. *** После плотного обеда, Джерард уже готовился к работе над своей картиной, раздался хорошо знакомый ему стук в дверь. — Почему так рано, Боб? Вошёл его друг детства Боб Брайар, блондин двадцати четырёх лет с голубыми и красивыми глазами на округлом энергичном лице, окаймленном едва пробивающейся бородкой. — Я пораньше управился с завтраком, — улыбнулся тот. — С завтраком? Серьезно? Уже обеденное время закончилось, Боб, ты как всегда! — взмахивал руками в воздухе художник, ещё попутно что-то невнятно бормоча. — Ааа… да, мне хотелось как можно дольше попозировать тебе… Черт возьми! Ты продвинулся! — Он уставился на картину и тут же заметил: — Смотри-ка! Ты изменил тип женского лица. Где ты откопал такую натурщицу, признавайся! Дай мне ее номер! Наступило молчание, оба разглядывали картину Джерарда. Полотно размером шесть на три, было целиком записано, но только немногие детали носили законченный характер. Оба парня все ещё продолжали молчать. — Очень хорошо, — сказал наконец Боб, — однако тебе, предстоит ещё огромная работа! Пожирая своим взглядом свою картину, Джерард сказал в порыве откровенности: — У меня ещё уйма времени, Боб… уйма времени… — Я бы так не сказал, — Боб решил присесть, но когда сделал это, сразу же о чём-то задумался и его взгляд смотрел куда-то в сторону, забывая совсем про свои обязанности. — Хватит лентяйничать! Коли пришёл, за дело! Боб, чтобы избавить Джерарда от расходов на наглых натурщиков, которые нагло делают наценки, а ещё и нормально позировать не могут, он по старой дружбе предложил позировать ему. Он был свободен только по пятницам, а потом, после пятниц, конечно же, гулянки. Джерард полагал, что достаточно будет пяти — шести сеансов для того, чтобы портрет был готов. — А ты уже пообедал, как я понял, — снова завёл свою шарманку Боб. Ведь сидеть по несколько часов было нудным занятием, и поэтому, нужно было как-то себя отвлечь. — Да, видишь пакет из пекарни, я, кстати, и позавтракать успел, как видишь, там стоит кастрюля, — махнув кистью парень указал в сторону стола, где на горелке стояла кастрюля все с той же вермишелью. — Откуда у тебя такие деньги на такие изысканные булки, Джерард? — Боб уже собирался нормально повернутся в сторону художника, но тот сразу же истерично заверещал и снова начал размахивать руками. — Сиди как сидишь, Боб! — он повторял это несколько раз. — Сиди. Как. Сидишь. Боб. Джерард уже взялся за палитру и, выбирая кисти, спросил: — А что, Рэй зайдёт за нами сегодня? — Да, к пяти часам, так что поторапливайся! — Вот и отлично! Мы пойдём ужинать все вместе… Ты готов? Откинь руку левее, а голову опусти. Боб принял требуемую позу и, подсунув под себя подушки, расположился в кресле. Присев, сразу же покинул все и начал летать в облаках. Джерард же просто размахивал кистью и что-то бормотал себе под нос, он всегда так делал. Через какое-то время, Джерарду стало скучно, он решил поговорить с Бобом хоть о чём-нибудь, все равно о чем, главное, чтобы поговорить, а то это молчание начинает просто напрягать. — Как у тебя там с Элли? — последовал еле заметный смешок. — Джерард, я же просил, не нужно мне напоминать про эту дрянную шлюху! — Мммм… — Парень улыбнулся и продолжил, он хотел разозлить Боба, сам не зная зачем. — А какая красотка…, а ее рот… — Уэй, заткнись, этот рот помойной псины я никогда не забуду… — Конечно же, не забудешь, ты любил его затыкать кое-чем… — Художник громко рассмеялся на всю комнату. — Джерард, я серьёзно… я сейчас уйду! Я сейчас уйду отсюда! — Нет, нет, нет, — завизжал Уей. — Не уходи, сиди как сидишь, прошу, прости! — Ладно… — Но мне и правда интересно, что у вас были за отношения… — Ничего особенного… Ты же знаешь, что она обычная и грязная проститутка. Худая, страшная, больная… Больная! У меня после неё зуд мучал неделями! —� Видно, что Боб уже начинал заводиться. — Ладно, ладно, забыли. Успокойся, — Джерард уже устал, и поэтому, он начал страдать фигней. Он кинул кисти куда-то в сторону, подошёл к Брайару и немного навалился на него, а тот оставался в заданной Джерардом позе. — Может… ну этих баб? — Видно, что Уэй просто издевался над несчастным другом-натурщиком. — Слушай, отойди-ка от меня, мальчик, я знаю, что ты особенный у нас, но я то знаю твои предпочтения, — Боб громко рассмеялся и художник вместе с ним. — Ладно, посмеялись и хватит, нужно уже заканчивать, а то у меня уже мазня какая-то выходит. — Уэй уже собрал все принадлежности и потопал к умывальнику, чтобы все это дело отмыть. — Глаз замылился. *** — А Шуман! Отчаяние, торжество отчаяния! Да, конец всего. Последняя песнь трогательной чистоты, летящая над развалинами мира! Вагнер! Это бог — в нем воссоединилась музыка всех веков! Его творения — огромный ковчег, в котором соединены все искусства, отразившие, наконец, истинную вселенную: оркестр живёт вне драмы, опрокидывая все установленные правила, все нелепые ограничения! — Эта пьяная речь Рэя продолжалась до вечера, а ребята просто слушали и иногда могли что-нибудь добавить. Такие вечера проходили у парней часто, они любили напиться и просто беседовать. — Да-да, — Добавил Боб. — Какое революционное раскрепощение, рвущееся в бесконечность! — Именно! — добавил Рэй. — Увертюра к Тангейзеру — разве это не возвышенная хвала новому веку… — тут уже начал подвыпивший Джерард. — Сперва хор пилигримов — спокойный, глубокий, религиозный мотив звучит медленным трепетным биением, голоса сирен мало-помалу его заглушают, и тут вступает страстная песнь Венеры, полная обессиленной, сладострастной неги, усыпляющей истомы… — Я запираю, сударь, — повторил слуга. А Рэй и Боб все продолжали лялякать о своём, а пьяный и уставший Джерард просто опустил голову на стол. — Слушайте, ребята, закрывают, — пробубнил Уэй. — Пойдёмте домой… Рэй вздрогнул, его воодушевленное восторгом лицо исказилось печалью, он дрожал все сильнее, не в силах прийти в себя, как будто упал с луны на землю. Ребята вышли на улицу, а Боб в это время жадно приник к пиву. На улице, приятели пожали друг другу руки и разошлись. Джерард до двух часов ночи бродил по грязным улочкам, он не мог налюбоваться красотой ночного Парижа. Его застигла гроза. Дождь зачастил с такой силой, капли были такие крупные, что Уэй, растерявшись от неожиданности, пустился почти бегом по Гревской набережной. Добежав до места Луи-Филиппа, он почувствовал, что задыхается, и остановился, решив, что глупо бояться дождя, он медленно пошёл через мост, размахивая руками, наблюдая, как газовые фонари гаснут под ливнем и все кругом погружается в непроглядную темноту. Джерард был уже почти дома. Когда он повернул на Бурбонскую набережную, вспышка молнии осветила на острове св. Людовика старинные особняки. Подойдя к низкой, обитой железом сводчатой двери, Джерард, которого совсем ослепил дождь, стал шарить шарить по стене, отыскивая звонок, и вздрогнул от неожиданности, наткнувшись в темноте на человеческое тело. При новой вспышке молнии он увидел невысокую девушку, одетую в черное, она совершенно промокла и дрожала от страха. Новый удар грома оглушил их обоих. Джерард выкрикнул: — Черт побери! Вот не ожидал… Кто вы? Как вы сюда попали? Все опять погрузилось во мрак.