Ten

Он бежал так быстро, как только мог. Глаза слезились от песка, который вылетал из-под ног и, подхваченный легким ветерком, въедался в кожу и слизистые на лице. Прохладные сумерки, которые он так любил, скрывали корни деревьев и прочие препятствия под ногами. Легкие разрывало, в боку резало, мышцы на пределе. Отчаяние. Паника. Боль. «Догонят. Точно догонят.» А спасение близко — еще с десяток метров, и можно закрыться, спрятаться, переждать. Но они догоняют. «Бороться», — это не призыв и не бравада, это необходимость, когда стоишь лицом к лицу с теми, кто вот-вот разорвет тебя в клочья. Они — грязно-серые, с оскаленными пастями, полными острых зубов, их вытянутые карикатурные морды измазаны запекшейся кровью, кое-где налипли крошечные кусочки плоти. Но и они не самое страшное. Когда он видит, как куски его окровавленной одежды летят в разные стороны вперемешку с ошметками плоти, а теплые ручьи разливаются по животу, груди и горлу, он кричит. Долго, надрывно, в последний раз. Через вечность он видит свое изломанное, полусъеденное тело сверху. Сейчас будет самое страшное. Бежать уже точно некуда. Поэтому он просто парит над собственными останками и ждет. Душа не испытывает боли. Если ее не жечь. А его именно жгут, настоящим ярким, как солнце, огнем, и это во сто крат хуже, чем ощущение от хищных зубов, вгрызающихся в плоть. Но кричать уже нечем. Завершая существование навсегда, он почему-то разглядывает свою растерзанную оболочку, подмечает оторванный рукав белоснежного некогда халата и бейдж с фотографией, которая никогда ему не нравилась. Последним, что он видит, пока пламя не поглощает его целиком, это выбитые черным жирным шрифтом слова: «Доктор Майлз».