Наново

      Жутко – это хромать по стылому ветру с работы домой туда, где помимо тебя живёт кто-то ещё, но вы друг друга не знаете, не видите, не слышите. Где живёт кто-то – тёплый, разумный, передвигающийся, к тебе бесконечно доверчивый, неравнодушный и верный. И бесконечно обманутый. Потому в груди рвёт, выворачивает наизнанку, и потому приходится соблюдать споспешествующе установленный статус-кво: как можно тише, незаметнее и без света разуться, быстро снять пальто и прошмыгнуть в ворота храма. Случайно запнуться у двери – по спине прошлись бороной немым укором – обернуться и увидеть в дорогих, родных глазах – жалость, да и только. Будто однажды из них вместе с голубыми, горькими слезами начало вытекать нечто крайне важное, связующее, созданное тянуть навстречу друг другу родные души сквозь время и пространства, как та красивая, несмотря на заезженность легенда о красной нити судеб. Уже давно вытекло.       И я пускаю сизые клочья дыма в форточку, бьюсь лбом о холодное стекло окна, которое так не поменял на дешёвые пластиковые стеклопакеты и пытаюсь понять, где именно налажал, в какой момент проморгал. Не знаю. Разве не было с самого начала очевидно, что ничего путного из этого не выйдет? Мне – да. И всё же я сам поверил в возможность счастья для двух людей и продолжал влиять и следить в – родной? – чужой душе, отнимать целые годы и нагромождать в ломанный ряд кривые зеркала, руководить поворотами – родного? – чужого пути. Знаю, что виноват. Знаю и то, что пока на языке вязкая хинная горечь, пока в ткани лёгких просачивается никотин – медленно, но верно вершится справедливое возмездие.       Говори, не говори – всё равно это ничего не изменит.       Я реагирую на критику привычно – и на спор, и на ссору, и вообще на любое противостояние – замыкаюсь в себе, замолкаю. Таким уж уродился.       Раз вкладка – неделя, два вкладка – другая. Я слишком скучный для того, чтобы ходить по бабам, оставлять зарплату в азартных играх или пить – даже когда синий, я такой же заурядный, неспособный ни на что дряхлый нытик. Вместо того, чтобы исправиться, чтобы хотя бы просто послушать я сворачиваюсь, прячусь в темпоральную ракушку и отстранённо наблюдаю за тем, как по ту сторону серой пустоты проносятся дни. Дни убегают, сотканные из отчаяния, вакуума и нежелания возвращаться домой с работы. Какой прок торопиться бежать с рабочего места туда, где меня ждут те же одиночество, холод и тишина, но только с человеком в соседней комнате?       Среди молчания раздался звонок телефона. Домашнего. Весьма необычный звук, я отвык от него.       Извини, ты знаешь, что я таким давно не пользуюсь - не подхожу, как всегда. В крайнем случае, если я кому-то и понадоблюсь, то этом доме у меня есть сотовый, интернет и скайп. А к домашнему телефону быстро шлёпают твои маленькие пятки.       – Алло?       – Да, привет. Он только что пришёл.       – Всё хорошо… Правда.       – Да?       – Хорошо, уже готова.       Стук трубки о станцию. Вновь тишина.       В нашей затхлой квартире всегда тишина. Я всегда в наушниках, а ты… А почему ты не издаёшь шума, я не знаю. И право спрашивать с себя снял, после того как впервые заметил покрасневшие белки глаз.       Спустя полчаса суета в прихожей, шорох уличной одежды, отзвуки нажимаемых клавиш телефона – невыполненное обещание о сенсорном на дату. В последние дни меня донимают странные предчувствия сродни тем, какие обычно бывают в книжках, где герои предчувствуют будущее несчастье. Манн, Достоевский, Гамсун... Несть числа им. Впрочем, если у тебя вся жизнь – по-настоящему сплошное бедствие, то нюх как у котов просто обязан появится? А у нас несчастных много.       Вылизав коробочку с остатками сырного соуса и отложив чьё-то выторгованное у рыночного букиниста перепачканное собрание сочинений, я выхожу из замка.       Молча смотрю на слегка растрёпанную длинную золотую косу, слегка пухлые щёки – единственное, но такое явное в твоём лице проявление девочки, серьёзные голубые глаза. Даже моё отбитое обоняние сейчас замечает твой запах. Это не духи, нет, это человеческий запах, уникальный, который не распознать незнакомцу. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Всё ещё слишком высоко, чтобы я мог достать.       – Ты куда?       Молчание.       Молча боль всегда полосует охоче. Особенно, если твоим же оружием бьют по тебе.       Из тьмы открытой форточки доносится ругань алкашей, и сквозь их гомон – или тишину комнаты – в черепной норе заскрежетало эхо кошмарного омена – знамения страшных мучений без шанса скинуть камень с горба на вездесущий фатум. Я итак знаю, что делать. Я отойду, я не буду смущать и доводить до разбирательств, сейчас-сейчас, только оправлюсь после очередного пароксизма сгибания пополам. Как многократно повторенное слово – постоянные ссоры со временем утратили своё значение. Никто не будет кричать: у меня на это аллергия, а она знает, что этим ничего не добьётся.       Потому я снова ухожу к себе. А её обрекаю на вскрытие ещё одной пачки успокоительного. Любовь? Любовь.       Звонкая, твёрдая, мягкая, гласный звук, гласная буква, странноватый знак. Одно, лишь одно слово безмятежно ступает по вспоротому сердцу, и организму вновь не хватает себя, чтобы затянуть края рваных ран.       Куда брать такси на ночь глядя? Ведь у меня есть машина, которой я не пользуюсь, и я никогда не против – даже скорее за – чтобы ты её водила, мне она никогда не была нужна. Зачем такси? Мне просто интересно.       Но я не стану спрашивать. Ещё не вышло время и не вынут последний кирпичик из стенки, после которого я перестану молчать. Вокруг ещё то время, когда мне плевать, что диван жёсткий, холодный и неудобный, а я уже несколько лет кряду разлагаюсь в воспоминаниях.       Поворот, щелчок. Я смотрю на невыносимо белую спираль энергосберегающей лампочки, покрывающей своим светом рядом закреплённый пустопорожний крюк, на уныло свисающие букли обоев и щурюсь от дыма. Ты опять уходишь, а значит, можно курить дома. Еда скоро закончится, но зато можно будет взять отгул, вернуться на рынок и снова торговать симками, закупать в пятёрочке корзины с чипсами, лапшой быстрого приготовления, пивом и колой, толкать плечом и огрызаться на прохожих на улицах, хлопать дверьми, а когда ты вернёшься и у нас снова начнутся попытки начать разговор – побахвалиться новым знакомством с ещё одним человеком-бутербродом.       Я перестаю что-либо чувствовать. Эмоции притупляются, диапазон впечатлений глохнет, даже сам для себя я превращаюсь в жука.       Когда тебя нет дома, кажется, что дома нет никого. Скрипты работают исправно: тупо просматриваю бессмысленные ролики по одним и тем же старым видеоиграм, а иногда и просто бездумно смотрю в ёрзающий экран, переслушиваю скандинавскую тоску и считаю трещины на прокуренном потолке – на котором твоими молитвами ещё не завёлся грибок; и так, пока не затечёт какая-нибудь конечность. Затем снова сажусь за компьютер и в перерывах между попытками дозвониться, сижу и пишу рассказы, которые уже через несколько минут после написания отправляю в цифровое небытие. Сегодня я вспомнил слова твоей мамы о том, что большая трагедия может зарождаться только в маленьких вещах. Надо поразмышлять. Попробовать записать.       Чтобы закрыть без тебя глаза, мне нужно измотать себя до самозабвения. Просто для того, чтобы сомкнуть глаза. Я люблю и прекрасно чувствую гамсуновских скитальцев, но я по натуре домосед, так что отшагивать город без видимой надобности я начинаю исключительно для того, чтобы залить в себя немного февральской хвори, слипнуться с мерзкой человеческой многоножкой да выйти из строя на несколько дней.       Выходец с окон знает с чего всё начинается: как и всегда, с края крыши шестнадцатиэтажного здания, глядя в небо, привлекательна идея взлететь в серое – нет, не в свинцовое – небо. Залечить тем самым твой уход. Перестать сдирать корочки ссадин ногтями, ковырять заеды, грызть торчащие кутикулы и поливать кетчуп на открытые раны. Смириться с бессилием, смириться с тем, что будет слишком уж нелояльно к окружающим, а посему оформить страховку на машину, вновь выйти на прогулку по дегтярно-ржавому городу в том, в чём я из неё в последний раз возвращался – грязные, стоптанные ботинки – их покамест можно не мыть – куртка, с трудом       сходящаяся на плечах и джинсы, в которые я с трудом влажу. Я хотел было года четыре назад записаться в зал и сбросить лишний балласт, но у меня здоровье не то, да и всё как-то…       Как хочешь. Поживи пока одна, подумай, попытайся представить, как ещё можно на меня повлиять, как ещё можно действенно обругать, какой подобрать квок. А я тем временем сделаю громче в наушниках, поднаберусь не иссякающего терпения – я и так всю жизнь в ожидании.       Зато можно курить дома и не бояться пепла на полу. И спать на не заправленной кровати по диагонали, не раздеваясь. Вставать, есть и мыться, когда, что и во сколько хочу, сидеть и лежать на полу. Надо пользоваться этим, пока есть время.       Потому что скоро всё вернётся на круги своя. Разве что я не знаю, как скоро.       Песня остановилась, звук в наушниках прекратился – в этот промежуток кто-то позвонил. По городскому.       – Подойдёшь, – автоматически сказал я, без знака вопроса где бы то ни было, но тысячной долей его подразумевая.       Потом вспомнил.       – Алло.       – Привет.       – Да.       – … Как?!       – Но… Я, я же…       – Да у меня сейчас просто денег нет, а потом...       – ...       – Ты хорошо подумала?       Хорошо.       Изображение перед глазами понемногу дребезжит, искажается. Наконец, реальность сворачивается в маленький шарик и скатывается по щекам.       Действительно, слёзы – как наркотик. Они теребят и раздражают ребёнка в тебе, и на секунду в твоих глазах убирают шторки и проглядывает как через дверной глазок тёплое оранжевое солнце, родом оттуда, где мир был в нужные моменты понятным и непонятным, сочным и ярким, согревающим. И не слезешь с этой игры, как ни превозмогай. Я отчасти потому при тебе и стараюсь не срываться, всё-таки это слишком личное переживание. Да и вообще, что за жалкое зрелище – плачущий мужик.       Я включаю кнопку на системнике. Кулеры так и не поменял – они вопят и воют что есть мочи, даже в обычном ненапряжённом состоянии работы. Не то, что у тебя – практичный и лёгкий ноутбук, на котором система не обновлялась с момента закупки, шесть лет уже. Неминуемо что-то там, да не так – чуть медленней, чуть куцей, чуть что-то ещё. Но я лучше сдохну, чем коснусь его. Это не моё. Твоё.       Не заслуживаю тебя, не достоин мечты такого масштаба. Не дорос, не доваял себя надфилем, напильником, долото, молотком, кувалдой. И с дрожью понимал, и ждал, когда наконец расставят точки над ё: одумаются, опомнятся, да и заберут тебя с мешком извинений. Быть может, мне тогда удастся расплатиться за всё плохое, хотя бы и собственной жизнью.       Тогда я бы перестал сомневаться. Я не люблю бравировать рассуждениями о смерти и её способах её достижения, но, уверен, ты согласилась бы, что самый хороший и незаметный способ – авария. Да, есть шанс, как и практически везде, остаться калекой, но пренебрежём этим и за основу возьмём факт свершившейся смерти. Кто докажет, что это самоубийство, а не случайное «не справился с управлением» и тому подобное? Никто не будет чувствовать себя виноватым, а ты к тому же получишь деньги за страховку.       Можно ли быть к такому совершенно готовым и всё сделать правильно?       За окном смеркается. Написал ещё несколько строк, пару минут спустя откинулся на спинку кресла, нажал «удалить» и оставил окно подтверждения повисшим. Нагрянула россыпью пепла, двенадцатым кеглем, басовым перекатом из переплёта окна пелена давно не перевоспроизведённых воспоминаний.       Как я докатился до такого? Никак.       Я всегда был таким. Во всяком случае, с периода, далеко предшествующего знакомству с тобой. Если бы ты не пришла, я бы и дальше приобретал коннотации сорта сигаретного бычка или крышечки из-под кока-колы, пятидесятидвухгерцевого кита или телефонной будки в Мохаве, пока не перестанет согревать последнее одеяло.       Просто ты была первой, кто тогда за долгое время заговорил со мной.       Ты была первой, кто показал, что ему не всё равно.       Я же не делал ничего особенного. Просто однажды проснулся и понял, что с кем-то познакомился. Потом понял, что стал твоим парнем. Потом твоим мужем. Свадьба была скромной и организованной большей частью на деньги с родственников – ты тогда ушла с учёбы и перебивалась продавцом в секонд-хенде, а я слетел с последнего курса.       Иногда я смотрю на наше свадебное фото, на твои не по-глупому счастливые глаза и думаю о том, что весь этот мир – одна моя большая, неисправимая ошибка.

***

      – Я бы простила всё.       Отовсюду стало вдруг невыносимо, всепроникающе шумно. В горле стала собираться вязкая горечь.       – Ты меня не замечаешь – ладно. Никогда не улыбаешься – ладно. За восемь лет брака ты ни разу не сделал мне подарка, ни разу не подарил цветы – ладно. Я понимаю, ты такой, ты этого не умеешь.       Всхлип.       – Ты всё время сидишь в своей комнате и никуда не выходишь, ты даже крадёшься мимо меня, когда ходишь по коридору. Не замечаешь нашего кота, ни капли не следишь за собой и домом, не выполнил ни одного своего обещания.       Чуть дёрганый, тихий голос.       – Я стальная, стосильная, ты это знаешь. Я могу в одиночку вытянуть и тебя и себя. Я и тянула – готовила тебе супы, стирала все вещи и убиралась во всём доме, я даже снова пошла на учёбу, хотя я тоже работаю, помнишь?       Странно дрожишь, прижимаешь ладонь ко рту, давя рыдание.       – Но неделю назад умерла моя мама. Помнишь, я говорила? А сегодня прошло моё день рождения и годовщина нашей свадьбы. Ты помнишь?       Я… забыл. Всё. Ладонь не держится на плече. Это не тот вопрос, что можно решить объятьями, словами.       – Есть… Ещё кое-что, но это уже неважно, у меня нет сил тебе это сказать. Я ухожу. Оставляю тебе всё, что у тебя здесь есть. Мне ничего от тебя не надо. Ты не изменился нисколько, и тебе всё ещё плевать. Ты продолжаешь жить в своём доме как один.       Как бы мне измениться, а?       – Алло, здравствуйте, такси можно пожалуйста?       Ну, здравствуй.       Пора домой: я уже давно собрал все свои пожитки и подготовился.       – Мои ключи остались у отца, он передаст их твоим родителям.       – С днём рождения, милая, – хриплю я.       Дверь аккуратно закрывается, и я снова остаюсь один.       Падаю в прихожей на кресло, деревянно смотрю на крюк для люстры, которую я так и не повесил – как не поставил плинтуса, не починил микроволновку и что-то там ещё. Комната постепенно стихает.       Я ничего не вижу. Ни о чём не думаю. Движения автоматики, статичная картинка. Быстрый спуск, хлопок дверей, шум двигателя, визгливый выезд со двора, пустая ночная трасса.       Машина несётся чрез снег и туман. На мгновение раньше из-за угла выруливает что-то большое.       Гвалт рвущегося металла. Спинка сидения уходит куда-то вниз, в зрачках переливаются разноцветные огни. Терция невесомости. Недостижимая мечта о космосе из далёкого детства.       Вот только я заблудился где-то в середине.

***

      Я внезапно очнулся от продолжительного дверного звонка.       Лампочка светила мертвенно-бледным светом, в полупустой прихожей стояла полная тишина, а из-за открытого окна в доме стало жутко холодно.       Заснул в кресле? Сколько времени прошло?       Звонок настойчиво повторился.       Я не успел ни о чём подумать. Медленно встал, открыл незапертую на ключ дверь и...       Из маленькой чёрной бездны навстречу своему огромному отражению по ту сторону двери вылетел кусочек свинца. И всё вокруг почернело.