Маршальские будни

Жуков сегодня опять как-то кривовато побрился — одну щеку кое-как выскоблил, а на второй местами оставил «недобитую» в тяжких боях, в попытке навести красоту, щетину, которая хоть и была недостаточно ещё отросшей, но забавляла Константина, заглянувшего к нему поздним мартовским вечером домой. Было холодно и непривычно ветрено, солнце пропало, а вместе с ним и все тепло, что грело и топило лежавшие сугробы, лужи вновь покрылись легкой ледяной корочкой, а от рук пошёл легкий, едва заметный парок, стоило войти в прихожую дачи — Рокоссовский забыл перчатки. Он глянул сначала с сочувствием на свои будто бы потрескавшиеся покрасневшие пальцы, а потом стрельнул ехидно глазами в сторону Георгия, который прохаживался туда-сюда, словно что-то потерял. — И не стыдно тебе было? — Костя закурил — Жуков никогда не запрещал делать это у себя. — Ходишь как неандерталец. — Тебя забыл спросить, — бурчание слышалось теперь из гостиной вперемешку со скрипом старинных выдвижных ящиков и постукиванием ладонью по пустым полкам. — Я сегодня едва не опоздал, вот и пришлось ехать в таком виде. — У тебя щека опять кровоточит. — Которая? Жуков махнул ладонью в своей привычной манере — то бишь не задумываясь, куда именно он машет, и белое полотенце в его руке, которым он вытирал шею, выходя из ванной и открывая Константину дверь, тотчас же было испачкано красным. Рокоссовский, покачав головой, сбросил обувь и прошествовал за ним. Во время их встреч здесь дача обычно пустовала — ни его жены, ни дочерей с ними почти не бывало, ибо редко когда Жора позволял нарушать их чисто мужскую компанию и не принимал попыток любопытных домочадцев узнать, что же они наедине обсуждают. Дражайшая супруга отсутствует — значит, вновь кругом будет легкий беспорядок, это небольшое оконце, за которым пряталось время их молодости, курсы, ссоры и пьяные драки, бред на нетрезвую голову, табачный дым, уходивший через приоткрытую форточку в серое небо, выше и выше, в никуда… Они и сейчас, кажется, считали себя молодыми, не замечая стареющих лиц, их грело душевное тепло — такое оно юношеское, овладевает тобой накрепко, вскружит голову от всё новых и новых планов, того, что сейчас так необходимо, дабы прийти в себя после войны. — Теперь уже неважно, полотенце ты испортил, — Жуков на его упрёк лишь фыркнул себе что-то под нос, отвернувшись лицом к окну. На нём были старые, довольно поношенные галифе — по-иному он здесь и не ходил при Косте, распоясывался, забывая о всякой дисциплине, и Рокоссовскому это даже нравилось, о чем он изредка осмеливался признаваться себе мысленно, наблюдая за тем, как бугрятся мышцы коренастой фигуры, как намеренно красовался перед ним Жора, упиваясь самолюбием и гордостью. Да, гордость ему определенно шла, следуя за ним всюду красной лентой, сквозя в его ухмылке и блестящих хищно глазах. Глаза у него тоже были красивыми, как и массивная бульдожья челюсть, как ямочка на подбородке… Всё то, чем так хочется любоваться, чему порой завидуешь, ибо такой свободой веяло от Жоры, такой безнаказанностью и дикостью в поцелуях, в злых его шутках и подколах — они, подобно мелким иголочкам, жалили душу. Больно, потом как-то привычно и неожиданно понятно — он по-другому любить не умеет и не будет. — Давай я кровь сотру, — предложил Рокоссовский, делая шаг — и впервые поймал себя на мысли, что помочь хочется не потому, что так надо, а потому что запах Жоры манил сильнее всего другого, и желание коснуться его плеч стало священным ритуалом, не выполнив которого, уйти Рокоссовский отсюда не мог. И глупо, и жалко, и противно, и ненавистно — но в иной момент так необходимо. — Брось, я тебе не беспомощный старик ещё, — тяжелая ладонь с силой хлопнула Костю по пальцам, так нагло, по мнению Жукова, потянувшимся к полотенцу. — Сам справлюсь, без твоих лап. — Ты дурак. В их улыбках, адресованных друг другу, горели любовь и ненависть — совсем как в прошлом, что никак от них не отвяжется, подобно назойливому призраку. Сам воздух кругом, кажется, горел, когда взгляды их сталкивались. Бесконечная осада, бесконечная оборона, временами кто-то выигрывает и проигрывает, и эти победы с поражениями почему-то столь сладки, так хочется позволить себе поддаться лишний раз — и нельзя. — Это ты и любишь, — Жуков закашлялся, маскируя смешок и, ещё немного посветив ехидной ухмылкой, укрылся где-то на кухне, позволяя Рокоссовскому бродить по дому где вздумается. Секретов у Жоры не было вовсе. На полу стопками стояли какие-то старые книги, запыленные тома, скатанные в трубки карты и такие, которые лежали на полу, прижатые к полу любой мелочью, подвернувшейся под руку владельцу. На глаза попалось чайное пятно на столе, рассыпанный сахар, а жалость вызвала свалившаяся набок шахматная фигурка коня. Константин взял её, повертел в пальцах, сжал в руке, как будто ожидал, что она исчезнет, как в фокусе, а потом осторожно вернул на прежнее место, позволив ей с тихим стуком упасть. — Только вздумай что-то сломать, — раздался окрик с кухни. Рокоссовский собрал немного сахара, но к Жоре идти не решился — слишком хорошо было здесь, при неярком свете лампы, добавлявшем таинственности и чувства, что всё это неспроста. Что даже беленькие сладкие кристаллики на лакированной поверхности почему-то наводят на мысль, что Жуков оставил всё это специально для очередной выходки в своем стиле. — Ты себя уборкой не обременяешь, герой-маршал, да? — Костя повернулся к Жукову, который с кухни, на удивление, вернулся без чая. Лишь прятал что-то за спиной в руках. — Изредка. Разбираю старье, но ещё ничего не решался выкинуть, — Георгий пожал плечами, равнодушно глянув на разведенный им беспорядок, и манерно откашлялся, словно вознамерился читать торжественную речь. — Итак… — Итак? — насторожился Рокоссовский. — Признаюсь, я немного опоздал, за что надо бы извиниться — всё-таки такая дата… — торжествующей улыбки Жуков больше почти не сдерживал, забавляясь происходящим. — Я ещё не забыл дня своего рождения. Георгий нетерпеливо шикнул на него, явно полагая, что комментарии тут излишни — он даже китель накинул поверх домашней майки, стремясь показать важность момента. — Эта идея назревала давно, — почти нараспев начал он, — но я воплотил её только сейчас. Вот, тебе. Восьмое марта, как-никак. Жуков еле успел увернуться от брошенной в него многострадальной шахматной фигурки. С разыгранной бережностью, торжественностью он протянул Рокоссовскому небольшую красную коробочку — не иначе как орден собрался вручать. Коробочка хоть и была с виду красивой, но доверия не внушала. Зато жуковские смешки неожиданно стихли, в комнате повисла тишина. Костя с подозрением покосился на стоявшего в ожидании Георгия — мол, не верю я что-то тебе. Шутки твои… Жуков это заметил. Он прищурил свои глаза, осклабившись, ткнул Рокоссовского кулаком в предплечье и процедил сквозь сжатые зубы так, что не послушаться было невозможно: — Бери, пока я тебя не прикончил. И тут же просиял, словно ничего и не случилось. Коробочка вызывала примерно те же чувства, что и граната с выдернутой чекой. Одно движение — и крышка откинута. Внутри лежала пуля, на внутренней стороне была выцарапана надпись — выцарапана, признаться, с большим усердием, буквами покрупнее, дабы было как можно более заметно. Верни мои карты. Жуков, довольный собой, лениво почесывал подбородок большим пальцем. — Idź do piekła*, — не выдержал Рокоссовский. — По-твоему это смешно? Ответа ему не последовало — увернувшись во второй раз от запущенной в него тяжелой книжки, источник довольного хохота снова шмыгнул в своё убежище на кухне, принявшись усердно звенеть теперь уже чашками, а Костя так и остался стоять, глядя на коробку в руке. «А ведь я его как облупленного знаю», — подумал он и устало хлопнул себя ладонью по лбу, понимая, что действие это всё равно ничего не изменит — что Жора по-прежнему будет его доставать, что Рокоссовский ещё тысячу раз поведется на его выходки, что любовь у них вообще какая-то странная, но если что-то менять, то будет уже совсем не так, да менять и не надо — надо его всего лишь когда-нибудь хорошенько стукнуть. Да и то — из всё той же странной любви.