Маршальские будни

Коробочку ту Жуков выкинуть не разрешил категорически. Более того, ввалившись однажды в кабинет Рокоссовского, он самым наглым образом начал копаться в столе, в шкафах, кидая на пол книги, шахматную доску, из которой высыпались фигуры — черные смешались с белыми, литература уцелела и ваза на столе, куда влетел особенно тяжелый том стихов, опасно закачалась, рискуя слететь на пол. Коробочка стояла среди потрескавшихся фарфоровых статуэток, заботливо припрятанная и как будто дожидавшаяся своего часа, как новогодний подарок — никто не заглядывал в этот шкаф кроме самого Кости, но он не мог не припрятать получше столь личный подарок. — Ты чего это положил её так далеко? — Георгий с подозрением в глазах обернулся к Рокоссовскому, появившемуся в комнате с двумя чашками чая. Едва успев преодолеть препятствие в виде горы наваленных книг и чуть не выронив свою ношу, Костя скептически оглядел устроенный гостем бардак. — А это кто убирать будет, товарищ маршал? — с тихим вздохом он принялся возвращать вещи на полки. — Конечно же ты, я один не справлюсь! Жуков сделал умоляющие глаза и тут же расхохотался, складывая шахматные фигуры. — Ты её на видное место ставь, чтобы я видел силу твоей любви, — как бы между прочим заявил он, выпрямившись — и глазами засверкал, прошелся вокруг Кости, точно мартовский кот, вздернувший хвост трубой. — Пулька моя ещё там? — Ты же можешь мне сотню таких подарить. Чего ты так печешься о ней? — Да потому, что это… Жуков умолк, не закончив фразы и, шаркнув ножкой, направился к чаю и вазочке с конфетами — убираться он, естественно, не собирался, предоставив эту возможность Рокоссовскому. Вроде бы и наглел не по-детски, так, что порой терпения не хватало, а вроде бы ты свыкаешься с этим спустя некоторое время — Жоре на самом деле всегда рядом с Костей надо было выделиться. Это внешне он, может быть, слыл хвастливым, задиристым гулякой и любителем женщин, да и что уж говорить — черты эти лежали на самой поверхности его бессовестной временами души… А глубоко внутри ему, как однажды он выразился, хотелось быть наравне с Рокоссовским. Или даже ещё выше — Жору не покидал соревновательный дух, желание разбить кулаки в кровь и вырвать победу в самом конце, когда, казалось бы, надежды уже не осталось. Не было за все эти годы явной вражды — была и неприязнь, и странная тяга, и страсти, и ненависть, и желание от Жукова с его шуточками сбежать. Край света, Польша — неважно куда. Важно то, что он и там достанет, помчится выискивать, а вернув назад будет со злости бросать бронзовых балеринок с полки на пол, будет дурь выбивать из головы и с яростной заботой бинтовать руку, в которую нечаянно ткнул ножом вместо хлеба. А затем, прогорев, но не дотла, поутихнув, уснув, подобно вулкану, станет прежним — будет пахнуть грушами, засыпать на рассвете с книгой и дарить Рокоссовскому, точно девице, пожухлые букетики из одуванчиков, смеясь и сдувая пылинки прямо ему в лицо. Были цветы, и нет цветов. Костя выпрямился, устремив взгляд в окно — снег заметал небольшую тропку, приютившуюся среди сугробов, ведущую от крыльца к калитке дачи. Впервые ему стало легче оттого, что сейчас Жуков вряд ли где-то поблизости найдет цветы. — Ну сохраню я твою коробочку, — вздохнул Рокоссовский. Жора, тершийся всё это время около стола, обернулся — около лишь наполовину опустевшей чашки с чаем валялись фантики. — И пулю сохраню, если это для тебя большое значение имеет. Жуков с самым невозмутимым видом запихал шоколадную конфету себе в рот и красноречиво приподнял бровь: — Ты мне такие одолжения делаешь, что обидно становится. А я не обижаюсь просто так. — Ага, конечно, — ехидно глянул на него Костя, возвращаясь к креслу с пледом. — Помолчи, пока я тебе не напомнил, как ты от меня на курсах бегал. Хищно улыбнувшись, Жуков, довольный собой и всем вокруг, вернулся на свое место возле стола — походка у него была непривычно легкая, почти пританцовывавшая. Он никогда не стеснялся выглядеть нелепо, никогда его не интересовало мнение окружающих о тех или иных его поступках — самолюбие было сильнее. Каждый человек в этом мире хоть раз чувствовал себя никчемным, не нравился себе, а Жора как будто бы родился с проклятым самомнением, на которое имел право, ведь он был великолепен, и Костя с этим не спорил. — Не видишь ты глубинного смысла, Рокоссовский, — покряхтывая, Жуков, подняв с пола несколько свернутых в трубки старых карт, отряхнул их от пыли сверкнул неровной улыбочкой. — Хоть что тебе дари, а всё поверхностно. — Ты опять намекаешь мне на ту давнюю историю? — Ну конечно! Ты же мне ничего тогда не вернул, а я над этими чертежами столько корпел, измерял… Не ожидал я такой подлости от тебя, шляхтич. — Хорошо, а что тогда с пулей делать? Рокоссовский отвернулся от Жоры — наспех поставленные тома нужно было теперь привести в тот же порядок, что был до того, как ураган в виде Жукова ворвался в комнату, набросившись на шкаф с твердым намерением достать оттуда нужную вещь, даже если по пути к ней разобьет все хрупкие вещицы, изорвет тетради с пометками и прочую дребедень. Когда с этими хлопотами было покончено и он обернулся, то ухмылка любимого маршала, кривоватая и звериная, блестела где-то на уровне пояса. — Ладно, поясню, раз ты под дурачка косишь, — буркнул он, закатив глаза. — Видишь, на одном колене перед тобой стою? — И что дальше? — нахмурился Костя. — Ну, где же радостный визг и крик «я согласен»? — Жора, опустив глаза и посмеиваясь, вытащил припрятанную в руке за спиной коробочку с пулей и раскрыл, протянув Рокоссовскому. Жуков в своих выходках не знал себе равных. Костя молча смотрел на давний подарок, а затем скептически воззрился на маршала, как бы деликатно взглядом поясняя — люди такой хохмы не поймут. — Вот что, курва польская, — буркнул Жора и, судя по его лицу, совершенно серьезно, — черта с два ты от меня в Польшу сбежишь. Ты меня в эту муть отношений втравил, тебе и помирать рядом со мною. — Ты мне даже выбора не оставишь? — засмеялся Рокоссовский. — А кто тебя, дурня такого, ещё полюбит? Жуков с гаденьким смешком увернулся от полетевшего в него комка бумаги и скрылся в другой комнате, чем-то шурша и ругаясь. Вскоре в дверном проеме появилось что-то бесформенное и темное, колючее, что сжимали бледные руки маршала, который держал свою ношу невероятно бережно, блаженно улыбаясь и мурлыкая себе под нос. Он погладил ладонью мех и гордо представил принесенную вещицу: — Шуба это, чего ты так смотришь? Поворачивайся спиной, герой. — Мне и в шинели тепло. — Я бы сам такую носил, а притащил тебе — на все зимы чтобы было, а то, знаешь ли, замерзнешь и сляжешь, и некого мне будет доставать потом… В общем, как почти что скорняк, рекомендую. В жесте Жоры, с каким он накинул шубу Рокоссовскому на плечи, тщательно скрыта забота. Подумать только, иногда у него в голове случаются небольшие просветления. Костя застыл на месте. Ему казалось, что он выглядел нелепо, но блеск в глазах Жукова заставил отбросить эту мысль. Тот пощупал рукав, довольно осклабившись, и обошел Костю вокруг. — То есть твоя цель жизни — щекотать мне нервы? — Конечно, я мог бы быть нежным и скучным каждый день… — Жора манерно вздохнул, но кивнул, удовлетворенный содеянным. — Только я же тебя как облупленного знаю. Ты у меня, Костечка, как панночка, тебя надо уломать сначала, а потом не давать расслабляться. Я и уломал. Лучше о моем предложении подумай, я всё-таки готовился, переживал… Он стрельнул взглядом в сторону коробочки. Рокоссовский, запнувшись, произнес: — Так ты?.. — Ага, — Жуков просиял. Прежде чем Костя успел ему хотя бы возразить или возмутиться, маршал со смешком схватил его за запястье невероятно цепкими и сильными пальцами, а потом звонко чмокнул в тыльную сторону ладони, точно давал понять, что разговор на этом пока окончен, что претензий насчет подарка он не принимает, и носить его Рокоссовский будет обязательно, иначе ему это ещё припомнят. Собственно, отказываться уже и не хотелось — шуба грела на славу, и вместе с мехом тепла добавляла ещё кое-чья глубоко зарытая в грубое самодовольство ласка.