Маршальские будни

В воздухе ощутимо пахло отцветавшей черёмухой — так сильно, пряно и сладко, что не возможно было удержаться и не сорвать веточку. Жуков чувствовал этот аромат уже не первый раз — он встречал его во сне, когда он возвращался в собственный маленький мир, сотканный из лоскутков прошлого, которых будто чья-то наглая рука бесцеремонно вытряхнула из его головы и забрала себе. Иной раз попадались совсем уж странные воспоминания. А сегодня повезло — сегодня было одно из самых любимых. То, что пахло черёмухой, сиренью, одаривало покалывающей прохладой в стенах общежития, где всё затихало после полудня, разморённое располагавшей ко сну жарой. Внутрь он идти не спешил — не хотел просыпаться слишком рано, всё ходил около этой проклятой черёмухи и стряхивал с плеч упавшие белые лепесточки. Снаружи не было ни души, ветерок обнимал со всех сторон, заставляя вытянуть голову чуть вперёд, принюхиваясь — как пёс, почуявший зайца. Лиловые сумерки наступали медленно, как бы нехотя, не желая выпускать его из своих объятий в оглушающую залпами и приказными криками действительность. Георгию и самому не хотелось. Если бы он мог, он остался бы во сне навсегда — вдыхать запахи цветов, слушать поскрипывания половиц, стоя под окнами и не сводя пытливого, хищного взгляда с рваных занавесок и темневшей деревянной крестовины, сквозь которую, если смотреть из комнаты, жаркое солнце казалось огромным оранжевым нимбом забытого святого, бывшего жильца разрушенного храма. Вот некуда ему было идти — он и бродил где-то рядом, только стенаний его никто уже не замечал. Жуков стоял и смотрел на веточку черёмухи без особого интереса. Он и сам не знал, чего ждал, но потом, спустя мгновение, понял — из распахнутых дверей, ведущих в длинный коридор, казавшийся ему некогда запутанным, раздались тихие голоса и шебуршание, как если бы воры-домушники возились около замка, переругиваясь. Только ругани не было. Началось, подумал Георгий. Он вдруг ощутил всколыхнувшееся в нём волнение, такое совершенно детское, когда приходилось за кем-нибудь подглядывать или учинить какую-нибудь шалость, боясь разоблачения — хоть он был здесь сотню раз, его не покидала привычка опасливо озираться по сторонам, бросать ветку и тихо подниматься по ступеням, засунув руки в карманы. — Ну, я не хочу, — донеслось до его ушей знакомое, пришепетывающее и даже чуть робкое. — Давай потом. А если увидят? Две фигуры, зажатые в темном закутке коридора. Там, где нет других ходов, ведущих в чужие комнаты — там обычно стояли швабры и ведра, там на окне зима чертила холодные узоры, к которым прижимались лицом, желая охладиться и прийти в себя после трудных занятий. Туда не проникал тот самый шаловливый ветер, а еще реже туда без надобности кто-нибудь совался. Жуков остановился. Он ещё не приблизился на достаточное расстояние к фигурам, потому что не мог не коснуться невольно стены с немного облезшей краской — ненастоящая, конечно же, пришедшая из сна, который скоро закончится. Звук упавшей фуражки, стукнувшейся твердым козырьком об пол, казался ему в тишине громом. Жора оторвался от созерцания трещин. Потом он увидел ту самую фуражку — она шлепнулась рядом с размытой тенью, втиснутой крепко-накрепко в закрытую дверь. Жуков заметил на ней легкую вмятину от удара кулаком. Она там всегда была, есть и будет в его снах. Та самая дверь. — Не увидят, — раздалось нетерпеливое ворчание. Вторая тень, не такая высокая, крепкая в плечах, приземистая, засмеялась. Шорох одежды, сдавленный выдох, замахнувшийся кулак, так и не достигший своей цели. Рваные занавески, затхлый запах коридора, оранжевый свет уходившего послеполуденного солнца, обнаживший чужую охристую кожу, на которую пялиться было до безумия приятно, а еще приятнее было касаться. Травы, нагретая земля, пот и грубая ткань формы — всё уходило и снова возвращалось. То ли счастливый миг, то ли ужасный кошмар. — Жора, ну не надо. Надо, подумал Жуков. Тени его не видели. Он подошёл еще ближе — высокая, статная тень опустилась всё-таки на колени, покорная чужому приказу. Слышно было только частое дыхание, шорох одежды, удовлетворенный смешок — его собственный смешок. От этой почти грязной, развратной сцены веяло на удивление чистым, горячим пламенем. Казалось бы, мелкие язычки его вспыхивали под пальцами, робко и в то же время с некой лаской пробегавшими самыми кончиками по бёдрам, по пояснице, оставляя розоватые следы и дрожь. Это было опасное воспоминание. Опасный сон. Жукова слегка передернуло, но не смотреть он не мог. Собственные чувства были в тот момент ему неясны — его то в жар бросало, то в холод, он бы хотел, наверное, оказаться на месте той тени, собственной тени, что сейчас столь властно удерживала другую тень на коленях, держа за волосы и звеня ремнем упавших куда-то к ногам галифе. Руки покалывало — от начала кисти и до самых кончиков, последних фаланг. Георгий не мог отвернуться, как бы ни старался, да и не хотел. Голодная похоть овладела всем существом. Он оторвал взгляд и перевёл его на фуражку. Это Костенькина фуражка. Надо бы поднять, отряхнуть и нахлобучить обратно, только он не сможет. Не хотелось всё испортить. Не тот был момент, чтобы отвлекаться на аккуратность. Всё случилось так давно — по глупости, по желанию выиграть какой-то там крупный спор, деталей которого он уже не помнил теперь. Рокоссовский — тот робок был в таких делах, а как проиграл, так и вовсе неделю от него бегал по поводу и без повода, а иногда и сам напоминал невольно об уговоре. Жора его все-таки поймал. Тот, другой Жуков — отчаянно рвавшийся в любые авантюры, не обращавший внимания на последствия. Теперь что-то резко захотелось быть серьезным. Плохо, когда душа стареет. — Мой Костенька… — слышал свой как будто ласковый шёпот и чувствовал то же, что и тень. Потемнело в глазах, голова закружилась и ему пришлось вжаться в стену, не отворачиваясь. Костя с того дня не изменился. Это и отталкивало, и влекло. К несчастью, у Рокоссовского еще и очень острая память была — о том споре он никогда не забывал, и о проигрыше тоже. Потому, как только на войне судьба вновь их свела, он, даже при физическом своём отсутствии, был где-то рядом. Жукову это льстило. А еще он ждал какой-то мести.

***

Звонить Рокоссовскому никогда не хотелось, даже когда того требовали дела. Жукову казалось, что тот всё помнил, и помнил прекрасно — оттого в голосе его чудились вкрадчивые нотки всякий раз, когда приходилось с ним связываться. До сих пор разум не хотел прогонять картинку из тяжелого сорок первого года — Костя, стоявший скромно около двери, с блестевшей в глазах лукавинкой. Помнил все-таки. И поджидал случая. Георгий ненавидел становиться жертвой — ни в сражениях, ни в будничные дни. — Не смотри, — прогудел он тихо, угрожающе, прячась от него за картами. — Не нравится? — Костя вскинул бровь, отчего ощущение того, что он что-то знает, но не говорит, усилилось. Жуков начинал закипать. — А вот если я буду смотреть на тебя, пока ты спишь, тебе будет комфортно? — Ну, я хотя бы буду знать, что мой сон никто не потревожит. Со стороны всё это больше походило на заигрывание, уже привычное. И Рокоссовский — уже не тот дурачок, который ему когда-то проигрался. После взволновавшей его дрёмы, Жора не мог на него спокойно смотреть. И ведь чувствовал давно, подсознательно, что еще встретятся где-нибудь да как-нибудь, не хотел в это верить. Всегда так бывает — натворишь дел, а потом сожалеешь, ходишь, вжав голову в плечи, и ждешь, откуда на тебя посыплются удары. Костя бить не собирался — напротив, он был очень ласков. Ходил за ним, касался. У него были теплые пальцы, и всякий раз у Жукова они невольно вызывали дрожь — это были те же пальцы, что невольно высекали язычки пламени из чужой кожи. Из его кожи. Тогда он горел. Господи, он так не хотел гореть снова, и всё равно поддавался — хоть и с ворчанием, руганью и колкостями. Только желание поворошить прошлое не оставляло — подобное тому, как человек любит вскрывать старые раны, а потом вновь мучиться. После он уже не помнил, зачем вообще это сделал. Рокоссовский сблизился с Вороновым. Рокоссовского все любили, а некоторые испытывали даже нечто большее, чем любовь. Жуков об этом знал и бесился. То ли от зависти, что к нему не питали такого обожания, то ли от ревности, из желания быть первым, единственным человеком, с кем Костя так заигрывал. — Что тебе снилось? — спросил он, поблескивая глазами. Тишина в комнате успокаивала. Георгий подвигал челюстью, обдумывая, что же ответить на этот вопрос, а потом сказал: — Молодость. — И как? Прикоснулся к прекрасному снова? Ну, то есть к меху? — Да я не про скорняков, — заворчал Жуков. — Про нашу молодость. Сказало это было уклончиво. Рокоссовский рассмеялся и поднялся с места — Жора знал, что этакое замаскированное вранье его не спасло. Он всё еще сидел в кресле, а потом довольно вытянул шею, ощутив прикосновение чужих пальцев. Костя наклонился и, тихо что-то мурлыкая ему на ушко на польском, стал массировать ему плечи. — Не подлизывайся, — ехидно произнес Жора. — А я знаю, что тебе снилось, — протянул вкрадчиво-торжествующе Рокоссовский. Жуков, в этот момент вовремя дотянувшийся до сложенной газеты, тут же схватился за неё и с ходу отхлестал Костю по щекам с выражением лица человека, свершившего сладкую месть. Надо ли говорить, что тот отомстил ему еще лучше — завалил на тотчас же очистившийся от бумаг стол и поцеловал. Не успевший даже пикнуть Жора решил газету всё же отложить.