Идиоты и жулики

***

      Вообще-то пора завязывать бухать: три успешных зачета — еще не сессия и к третьему курсу я, такими темпами, превращусь в развалину.       Жаль, что сдавать мне скоро, увы, вовсе не зельеварение.       Профессор Снейп оценил бы наш с Авдеичем «Ваффен-ботан», сразу зачет автоматом влепил бы: полпачки черного цейлонского, заваренного до состояния непрозрачной, ржавого цвета жижи, на полбутылки водки, плюс количество сахара, от которого, по идее, должно бы слипнуться, но почему-то не слипается.       Авдеич утверждает, что первую чашку нужно пить ровно в полночь, трижды поплевав через плечо, и тогда, мол, точно не стошнит, но мне кажется, что это дело госпожи фортуны.       Кстати, наши преподаватели тоже не чураются темной магии: замдекана, к примеру, после длинной речи, тыкает волшебной ручкой куда-нибудь в сторону «галерки» и шипит василиском: — А Ваши, уважаемый, документы, мы скоро передаем в военкомат!       Данное заклятие действует не хуже Империо, полностью подчиняя волю заколдованного замдекану.       Зелье позволяло не спать мне почти трое суток и сдать Основы договорного права. То, что должно было быть выучено за семестр, выучивалось за пару ночей: материал нагнетался в голову под высоким давлением, затем осторожно, чтобы не расплескать, доносился до аудитории и вываливался на привычного ко всему преподавателя единым бурлящим потоком — пускай сам потом разбирается, что нужно, а что нет.       Получив заслуженный тройбан за старания и едва покинув институт, мозг сам-собою начисто форматировался, чтобы уступить место новым знаниям.       Так прокатывало трижды. Я уже почти втянулся в этот бешеный ритм, но тут моя сущность забастовала, и мы с Авдеичем решили, что надо когда-то и восстанавливать скудные человеческие силы! Время после зачета перед новым марш-броском было провозглашено днем отходосов. ***       Я еще раз сунул лицо в пригоршню теплой воды и фыркнул: — А-а-а, хор-р-ошо! — получилось неубедительно: хорошо не было. Существо в отражении приблизило один глаз к заляпанному брызгами пасты зеркалу и рассмотрело покрасневшую слизистую: — Херовенько выглядишь, старичок! — поприветствовало оно само себя, — Может, не жлобиться и перейти на «мет»? Хотя это — прямая дорога в дурку. Или в тюрьму. Или в армию, что, в принципе, представляется мне тождественным.       Так вот, отдохнул я не особенно хорошо: вчерашним вечером, лишь только организм перестало трясти крупной дрожью и потянуло в сон, я блаженно провалился в царство Морфея.       Однако мои порно-грезы о сокурснице Белохвостовой были бесцеремонно прерваны какой-то сюрреалистичной пакостью.       Вначале все было отлично: прелестная Шурочка была в абсолютном неглиже, исключая красную пилотку на голове и красный же шейный платок, что заводило меня еще больше, чем в тот, единственный пока раз, когда мы праздновали сдачу зимней сессии.       Взяв за обе руки, она недвусмысленно протащила меня, чуть ли не бегом через старый парк с черным прудом, где лилии цветут к какому-то заросшему бурьяном железнодорожному депо и, уверенно выбрав самый красивый вагон, заволокла в темный и гулкий тамбур. — В люкс! — догадался я.       Ан нет, не в люкс: в купе проводницы. Едва оказавшись в синеватом полумраке пространства с неясными границами, голая нимфетка развернулась и дала мне такого леща, что я ощутил себя полной колоколов колокольней в праздничный день. — Не понял?! — от неожиданности и обиды на глаза навернулись слезы, а мысль в голове осталась только одна — что ручка у нее тяжеловата, даже для сотрудницы Российских Железных Дорог.       На крытом сукном дубовом столике зажглась зеленая лампа времен борьбы с контрреволюцией.       «НКВД! Заманила, стрекозлина! Сколько агентов на бабах засыпалось!» — я ошалело глядел в темноту, выравнивая температуру горящей физиономии с температурой собственной, пока еще прохладной, ладони.       Догадку о ЧК подтвердили также стаканы в серебряных подстаканниках и картина «Над вечным покоем», висящая прямо над проводницкой полкой.       Где-то под полом и за стенами зашуршало, затем раздался глухой лязг, и вагон тихо поплыл через быстро темнеющий пейзаж, кусты и заборы вон из Москвы, позвякивая на редких стыках ложечками в стаканах и металлическим ободком зеленой лампы. Тусклый свет ее вибрировал, засасывая меня в трясину тоскливой паники.       Вместо предательницы-Шурочки из глубины купе на меня смотрел какой-то дед, похожий на Гребенщикова и Бен-Ладена одновременно, при бороде, смотанной в бобину и скрывающейся в сумке, перекинутой через плечо. — Еще дать? — Да все-все, хорош уже, — звон в голове понемногу шел на убыль, — Ты кто такой вообще? — задал я первый пришедший на ум вопрос. — Это ты кто такой? — с вызовом переспросил собеседник, — Должен был быть красивый мужчина, а выдали пид.рка какого-то, с бабьей челкой.       Бесцеремонный старикан больно схватил меня за подбородок и рассматривал теперь, вытащив поближе к светильнику. — Ладно, что уж теперь, назад не отыграешь, — он откашлялся, расправил плечи и одернул на себе одежду, намереваясь перейти на высокий штиль, — Что ж, юноша, я должен сообщить Вам наиприятнейшее известие… — Так, стоп! — я уже начал приходить в себя, — И я не шпион, и Шурка на юриста учится, а вовсе не на проводницу, а ты, если и Бен-Ладен, то тебя давно морпехи завалили, так что я сплю, походу! — радостно заключил я.       Старик замотал головой, воздел руки к потолку и забубнил о том, что сожалеет об этом, без сомнения уважаемом старце, и что у себя они всяких гоблинов давно уже повывели, и что он — это совсем не он, а зовут его Мерлин. Не тот, который в Британии был, а другой…       Тут дед перешел на длинные объяснения о дальнем, но кровном родстве и славных временах, и бубнил бы еще, если б его не прервал крик петуха — вестника зари и гонителя ночных мороков.       Петух орал истерично, на одной ноте, не делая даже пауз, чтобы набрать воздуха в свою куриную грудь, будто бы бегом бежал по полям, предупреждая Русь о том, что его преследует вся Золотая Орда в с Батыем во главе.       Фигура призрака пошла рябью, он затрясся, как бабушкин югославский холодильник, опустив взгляд куда-то вниз, под полку, прошипел: — С-с-сука! — и рассыпался во прах.       Я же, негнущейся пятерней пошарил по полу и, нащупав силиконовую обложку продолжающего орать телефона, подцепил ее раза с пятого и, отключив, наконец, будильник, тупо уставился на крупные цифры экрана. — Вообще-то, пора завязывать бухать, — подумалось мне, — Два зачёта — ещё не сессия…