Идиоты и жулики

***

      Легкий ветерок играл молодыми ивовыми листьями: они сверкали в глазах мелкими серебристыми рыбешками, склонившись прямо над плоской крышей одноэтажного флигеля, на которой мы лениво лежали вместе с Авдеичем. Глубокое синее небо разрезали лишь белые изгибы инверсионных следов: один из самолетов как раз бороздил этот бескрайний океан прямо над моей головой. Я, лежа на спине и прищурившись, наблюдал из-под опущенного козырька бейсболки маленький белоснежный силуэт, жевал спичку, и было в этом такое умиротворение, что я чуть было не начал пускать слюни. — Знаешь что, Авдеич, что-то я подзалюбился так пахать. Историю Российского государства я и так неплохо знаю, можно, в принципе, не зубрить. Давай тайм-аут сделаем, может хоть режим наладится, а то снится какая-то жуть с ружьем.       Я приподнялся на локтях и выхватил взглядом Белохвостову. Девчонка высоко взмыла у самой сетки, послав мяч на площадку противника, золотистые волосы красиво взлетели вместе с нею, застыли на мгновение в солнечных лучах и опали, рассыпаясь по загорелым плечам.       Брррр! Я помотал головой: взгляд мой теперь притягивали отнюдь не волосы и даже не крепкий бюст под футболкой: я оценивал длину руки, размер двуглавой мышцы и динамику размаха. Проклятье! Нет, не могла Шурочка, не могла моя красоточка так влепить, что даже наяву будку ломит. Вероятно, какая-то разновидность фантомных болей. Во всем виноват чертов кайфолом Бен-Ладен, чтоб ему там с гоблинами икалось!       Мой сокурсник и коллега по зельеварению Гоша Авдеев зевнул и согласился: — Тогда отсыпаемся, фигли! — И желательно без снов, — добавил я, — Ты часом не знаешь, что бы такое сварганить от сновидений? — Можно такую штуку сделать — «Ловец снов» называется, — Гоша начертил на теплом гудроне крыши осколком штукатурки непонятную конструкцию, — Только она не помогает ни хрена. Можно кровать развернуть по фэн-шую, вперед ногами. Но проще — травы взять, — подытожил он, с надеждой глядя на меня. — А если не так жестко и без криминала? — Ну давай к Сулейману сходим, на медфак, он нам что-нибудь помягче раздобудет. Он же почти врач, без четырех курсов.       У волшебника Сулеймана можно было достать множество фармацевтических диковинок: от абсолютно безвредных, но через раз работающих противозачаточных, о чем он честно предупреждал девчонок, до загадочного кристаллического порошка, который если растворить в ванной, вызывал стойкий несмываемый шоколадный загар сроком на полгода. Причем, загорала также сама ванная, рукоятки смесителя и все, до чего имела неосторожность дотронуться бьюти-модель во время процедуры. *** — Сто миллиграммов — четыре таблетки по двадцать пять, понял? — Сулейман для убедительности помаячил перед моим лицом четырьмя пальцами, — Это антидепрессант, он вроде как улучшает настроение, но этого точно никто не знает, потому что все вырубаются через полчаса, а было ли в это время хорошо, тоже никто не помнит. Самое то. Только не больше четырех, а то все лето проспишь на фиг! Что-то ты зелененький какой-то, — будущий фармацевт посветил мне в зрачки фонариком, - Тебе бы витаминов поесть. Ну да ладно, ступайте с Богом, дети мои и доброй вам ночи! ***       На этот раз плюха пришлась на другую сторону лица. — Да что ж вы делаете-то, что ж вы за люди, а?! — завыл я и схватился за левую щеку обеими руками, — Чуть зубы не выбил! — Извини, паря, нас так учили! Это лучший способ быстро мобилизовать человека, непривычного к транссонмии. На вот, возьми, холодненькая! — через стол на меня участливо глядел крепкий мужик в черной льняной рубахе, какие носили обычно приказчики, перетянутой у пояса широким кушаком того же цвета, с остриженной неровно, клоками бороденкой и руками величиной с совковую лопату.       Я принял из них прохладную бутылку «Боржоми» и прижал к лицу, стараясь прикрыть ею и горящее ухо, и ноющую челюсть. Если так дальше пойдет, я заработаю сотрясение, не вставая с кровати! — Как, приходишь в тонус? — заглянул мне в глаза приказчик и, не купившись на их жалестный вид, продолжил: — Ты покушай, на одних твоих «колесах» далеко не уедешь. Разговор он неспешность любит, — мужик пододвинул ко мне блюдо с горой пельменей, килограмма в полтора, и принялся за свою порцию.       Сегодня меня забросило сразу в вагон-ресторан, пустующий в этот глухой час, если не считать меня и моего сотрапезника, который чувствовал здесь себя, как видно, совсем своим.       Прочистив кривозубой алюминиевой вилкой дырки в перечнице, он принялся посыпать им пельмени, хлопая ладонью по донышку, пока блюдо не приняло пожароопасный вид. Стучали колеса, за окнами проносились мутные фонари, неясные тени деревьев и кустарника, растущего на склонах одного из тех бесчисленных оврагов, из которых состоит наша Родина. Более не было видно ничего.       Я попытался прочесть название поезда в складках занавесок на окне и не смог. Пестрая оргалитовая поверхность столика с металлической каймой, пухлые красные диваны, темно-желтые рейки стен вагона с потеками лака, неяркий теплый свет с потолка, даже тарелки с битыми краями и зелеными надписями: «Совобщепит» по ободкам — все это можно было бы назвать уютной обстановкой, как бы ни пугающая залихватская свирепость моего единственного попутчика напротив. — Здесь кормят неплохо и от пуза, как при коммунизме, — заявил мужик, — Чай вот только говно, — он с сомнением помотал желтоватыми опивками в стакане и поставил обратно на стол. — А кто кормит-то? — я с надеждой оглянулся в поисках буфетчицы. — Сам поезд и кормит. Когда приходишь, столик уже накрыт всегда. О чем подумал, то и будет, в пределах меню, конечно.       Я осторожно принюхался и ковырнул вилкой пельмень. На вид он был вполне безопасен для неокрепших гуманоидов. И тут только я понял, как, черт возьми, был голоден!       Отсутствие еды, которую успешно заменяли десятки кусков сахара, заварки и алкоголя, сохраняло мозг в остром и злом, как жало осы, состоянии. Мы с Авдеичем опасались, что если наедимся, то тут же размякнем и уснем, не дойдя до зачета.       Голодуха стала привычным состоянием но, во-первых: зачет давно закончился, а во-вторых: сейчас я как раз спал, так что заснуть отсюда куда-либо еще мне уже не грозило. Справедливо рассудив, что коли физиономия болит и после сна, значит, возможно, и пельмени останутся при мне после пробуждения, я набросился на ужин. — Ну вот, другое дело, — одобрительно промычал мужик с набитым ртом, — В прошлый раз тебе толком объяснить ничего не успели, так что придется мне почти с нуля начинать. Я так, экспресс-курсом — ничё, уследишь? Как ты уже заметил, твой мир ни разу не уникальный. Есть еще множество других, — он крутанул вилкой в руке, показывая на интерьер вагона, — И в каждом из миров время от времени случается полный бедец: всемирные потопы, кометы, третьи мировые, Волан-де-Морты всякие, в общем — полный апокалипсис. Но, к счастию нашему, на каждое действие есть что? — Противодействие? — оторвался от тарелки я. — Правильно, вижу, врубаешься. Так вот, одному из миров как раз грозит скоро серьезный капут. Мы это называем Большой Бедой. — Я причем? — во мне боролось природное, почти кошачье, любопытство с недоумением и злостью, оттого, что вместо здорового сна, я привлекаюсь к какому-то сомнительному движению, причем, желания моего, похоже, никто не спрашивает. — Так уж слиплось, что ты — Избранный, — ответил любитель пельменей, сложив устрашающие ладони домиком, и внимательно посмотрел мне в челюсть. Намекает, маргинал долбанный.       А когда я не выспавшийся, я раздражителен. При недосыпе, никакая отрава, даже «Кока-кола» не способна усмирить бунт еды в животе. Если я не выспался, меня перестают восхищать рыжеволосые девушки, закат над Венецией и двухлитровые «Ямахи». Если я недобрал несколько часов сна, меня перестают радовать даже лайки на фикбуке и, вздумайся вдруг самой старушке Роулинг прислать мне надушенное письмо с предложением стать соавтором восьмой части Гарри Поттера, я бы подумал, что отвечу ей после того, как просплюсь.       И вот сейчас я выясняю, что обладаю неким статусом Избранного, которого избирают, похоже, исключительно для того, чтобы было кого время от времени бить по морде. — А если я… — тут я осекся: при слове «откажусь» героям фильмов обычно суют в зубы пистолет пятьдесят второго размера; «не хочу» — с самого начала звучало жалко и пораженчески, послать же этого бугая хоть куда-нибудь не позволяли остатки мозга.       Так и не закончив вопрос, я совершил, как мне казалось внезапный, нестандартный и неожиданный ход, а именно — встал и пошел, очень-очень быстро пошел, предоставив тело инстинктам. — Ты, конечно, в туалет? — осклабился пельменеед, для которого мое бегство, как видно, было вполне ожидаемым.       Но я уже летел сквозь ряды столиков и диванов с такой скоростью, что турбулентные завихрения сшибали солонки и увлекали за мной салфетницы, а салфетки мельтешели за моей спиной, будто испуганные чайки, прикрывая мое тактическое отступление. Вслед мне доносился веселый хохот: — Да стой ты, Гос-споди! Ты ж с другого вагона!       Бежать! Бежать, бежать, вызвать полицию, или у них тут милиция? Колотить во все двери, дергать за ручки, спрятаться в туалете, вылезти через тамбур на крышу, да просто спрыгнуть с этого бесовского состава в кусты, скатиться по пригорку, успокоить худосочные нервишки сигаретой и ждать утра!       Найти будильник! У кого-то из пассажиров наверняка есть будильник! Завести его и проснуться через минуту.       Но двери были закрыты и в большинстве своем глухи, как кирпичная кладка. За одной из них слышалось фыркание лошади. За другой — осатанело скрипел откидной столик и раздавались сладострастные стоны. И снова глухо, никто не захотел мне ответить. В дверь, за которой несколько нетрезвых голосов выводили: «Расплескалась синева, расплескалась!» я благоразумно стучать не стал. — В голову себе постучи!!! — ответили мне наконец из одного купе, но потом замолчали и там.       На мой стук в предпоследнюю дверь в нее влепилось с разбегу что-то огромное, как носорог, тяжело сопящее и молча начало скрести тупыми когтями по стучащему в пазах дверному полотну, а в щели под полом замелькал кончик волосатого рыла.       За последней дверью завывал ветер, из-под порога намело маленький снежный сугроб. Вагоны кончились.       Я некоторое время дергал ручки дверей в тамбуре, безуспешно искал стоп-кран и прикладывал лицо к стеклу, приставив по бокам ладони, но ничего не увидел, за исключением тех же смутных теней, убегающих вдаль.       Мне стало так жаль себя, усталого, битого, одинокого, застрявшего в своем персональном кошмаре, что я сполз по стенке тамбура и чуть не заплакал. — Вот дебил, вот дебил! — взвыл я, раскачиваясь и закрыв лицо руками, — Я ж восемь сулеймановых таблеток сожрал от депрессии! То-то мне весело так. И спать я буду, пока до Хогвартса не доеду. Или до коммунизма. И будильник я нарочно заводить не стал, чтобы выспаться!!!       Просидев так минут десять или больше, тупо глядя в темные окна, я понял, что возврат к страшному мужику неизбежен. От близости к последнему купе я стал замерзать: похоже, зима там была близко.       «Черт с ним совсем, не станет же он Избранного убивать, в конце-концов!» — подумал я и, поднявшись, направился обратно.

***