В Каждом есть что-то Особенное.

Предмет обожания.

Холодный ветер громко завывает, заставляя деревья качаться с удвоенной силой, а маленькие листья танцевать в бешеном танце. Бедные растения спасительно хватались корнями за почву, но не удерживали такого сильного напора. Ветер жестоко отрывал их от земли и пускал летать по небу. К бушующей стихии присоединилась гроза, которая сразу же начала раскидывать свои ослепляющие молнии, при этом угрожающе рыча. Дождь тоже принимал участие в этом буйстве, огромными каплями падая на землю и заставляя дрожать стекла. Казалось, он совсем не щадил окна, за которыми стояли напуганные стихией люди. Они быстро задергивали шторы и старались не сильно обращать внимание на страшный рев за окном, барабанную дробь по стеклу и угрюмый вой ветра. В одной из комнат маленького дома все еще горел свет, несмотря на поздний час. Сквозь голубые шторы виднелась чья-то тень. Она принадлежала Хартфелии, которая, склонившись над какой-то потрепанной тетрадью, что-то писала остро-заточенным карандашом. На чистом листке тетради девушка старательно выводила буквы. «Дорогая мама, сегодня я решила помочь папе. Оказалось, у него большая проблема на работе. Его босс решил урезать зарплату вдвое, а это значит – в скором времени мы совсем останемся без денег. И я решила. Решила взять на себя эту ответственность и устроиться на работу, чтобы помочь отцу. Знаешь, долго искать не пришлось. Мне сразу бросилась в глаза большая надпись, напечатанная красивым шрифтом, «Мейд Кафе». Мама, менеджер там — просто замечательная женщина! Добрая, отзывчивая и платит прилично! Теперь я официантка. Но если бы не он, мама, если бы он не пришел в это кафе, я бы, наверное, и продолжала так работать. Теперь же даже желания туда ходить нет. Боюсь, что он там будет. Почему он опять портит мне жизнь? Мама, ты не знаешь? Он ведь… тогда… год назад так ужасно поступил. Мое сердце до сих пор судорожно сокращается, стоит мне только его увидеть. А он ведь…» Маленькая капелька упала на желтую бумагу, заставляя написанные буквы расплываться до неузнаваемости. Девушка поспешно вытерла следующую слезу. Карандаш вновь быстро забегал по бумаге, оставляя позади линии и закорючки, которые образовывали буквы. Последнее слово. Точка. Люси облокотилась на спинку стула и вновь перечитала запись. Шоколадные глаза быстро пробежались по строчкам, а губы растянулись в легкой улыбке. — Вот увидишь, мама. Я справлюсь. Ему было плевать. Плевать на всех и вся, ведь он никогда никому особо не уделял внимания. Он всегда был один. Жил один, учился один, репетировал один, все делал в одиночестве. Но с тех пор, как он познакомился с Греем, это одиночество начало постепенно отступать на второй план. А когда ворвался в его дом Хеппи, об этом чувстве и вовсе думать расхотелось. Они все принесли в его жизнь хоть чуточку тепла и улыбок. И он им за это благодарен. Но сегодня настроение было «ниже плинтуса». Не из-за погоды, ведь на улице ярко светило солнце, которое грело своими лучами, и даже не было ни намека на ветер. Не из-за академии, где его сегодня не доставали девчонки, что, по его мнению, было очень странно. Нет. Бесило его другое. И это другое носило вечную клетчатую юбку, вечные два хвостика на голове и эту вечную, так его раздражающую улыбку. Это другое было Люси Хартфелией. Чайник засвистел, давая хозяину знать, что вода закипела. Драгнил отвлекся от размышлений и созерцания двух синиц, которые увлеченно щебетали друг другу серенады на подоконнике, и подошел к плите. Налил себе свой любимый мятный чай, прихватил пару бисквитов и вновь сел за стол, продолжая смотреть на птиц и возвращаясь к размышлениям. Все его мысли сейчас были забиты блондинкой, которая мелькала у него в подсознании, нахально сверкая своими молочно-шоколадными глазами. Как же она его бесила! Нацу не мог понять, почему эта девчонка так засела у него в мыслях. Почему он просто не может закрыть глаза, вздохнуть пару раз, открыть глаза и не думать о ней? Почему, когда он пытается перейти на предмет другого размышления, она все равно настойчиво лезет в его мысли. И чем больше она туда лезет, тем сильнее Нацу чувствует раздражение. Ему еще не хватало все мысли посвящать неудачнице, которая толком спеть куплет колыбельной не может. Нацу прекрасно помнил, как девушка вместе с МакГарден, единственной подругой, пыталась напеть мотив известной колыбельной песни, но ее хриплый голос заставлял закрывать руками уши, а нос морщиться. Нет, певица из Хартфелии никакая. Такие же дела обстоят и с музыкальными инструментами. После того, как Люси один раз чуть не порвала все струны на гитаре Бисклоу, известного гитариста школы, который шел наравне с Драгнилом, инструмент обожания Нацу ей больше в руки не давали. Уж слишком большую опасность представляла эта девчонка для таких нежных созданий, как выражался Драгнил. К видам спорта девушка также была не приспособлена. Одну стометровку пробежать ей удавалось с трудом, что уж говорить о «прыжках через козла» и лиге чемпионов, где уже давно состоял Эльфман Лоуренс. Он был хорошо известен, как человек, пробежавший забег через препятствия за пятнадцать минут. В то время как, остальным удавалось пробежать его, как минимум, за тридцать минут, как максимум, за двадцать. Эльфман же с первого раза преодолел все препятствия за короткое время, которое вскоре стали считать рекордным. В общем, в спорте Хартфелия себя тоже не оправдала. Как и в художестве, когда пыталась нарисовать картину природы, но вышло нечто, напоминающее птицу, только с двумя парами лап и кривыми крыльями. Не оправдала она себя и в других видах искусства. Не было у нее таланта. Ни к чему. А если и был, то либо она сама не знает, так как, когда ее спрашивали, она тихо отвечала «Не знаю», или что-то вроде подобного, либо упорно это скрывает. Нацу задумчиво мешал ложкой чай, подперев подбородок рукой. Интересно, что вообще забыла эта Хартфелия в этом обществе интеллигентных, знатных и талантливых людей? Только это Нацу упорно не понимал. В «Фиоре» основной упор делали на таланты, и бездарному человеку здесь невыгодно было учиться. Знаний здесь давали не больше обычной академии, зато деньги платились утроенной суммой. Зная семью Хартфелии, состоящую только из ее отца, было не понятно, зачем такой девчонке здесь вообще находиться, ведь, судя по выплатам ее отца, который с трудом заплатил за обучение дочери в прошлом году, тратить такие суммы было для них не выгодно. Драгнил вытащил ложку из чашки с чаем и, обхватив горячий фарфор руками, сделал глоток. Горячий напиток слегка обжег язык парня, заставляя того с шипением опустить кружку на стол. Теперь язык будет долгое время напоминать о своей назойливой боли. Нацу поморщился. — Сегодня какой-то ужасный день. В чем-то он был прав. Сначала Хеппи его здорово достал, умоляя сходить в еще одно очень «увлекательное» место, на что тот никак не отреагировал. Потом Хартфелия, которая своим поведением выбила парня из привычной ему колеи. Теперь еще и ненавистная кружка, на которой, кстати, был нарисован его знак зодиака. Нацу внимательно рассмотрел картинку с раком, у которого, почему-то, в клешнях были ножницы. Было такое чувство, что рак так и ждал момента, чтобы что-нибудь отстричь. Его всегда забавляла эта картинка, но сейчас кружку хотелось разбить к чертям, наплевав на все. На пороге кухни неожиданно появился синеволосый мальчишка. Медленно проходит, чтобы не отвлекать Нацу от его раздумий, и садится на стул напротив. — О чем думаешь? — О смысле жизни и порабощении мира. Нацу со сдерживаемым смехом наблюдал, как комично вытягивается личико Хеппи. Однако долго наблюдать не пришлось. Голова мальчишки медленно наклонилась набок, губы приоткрылись. — Нацу… — Не говори этого! — Странный. Фарфоровая кружка вдребезги разбилась. — Люси! – Зейбацу окликнул дочь, когда заметил, что она надевает обувь в прихожей. – Куда собралась? Люси, поправив башмак, взглянула на отца и улыбнулась. — Я плавать. И снова эта улыбка, а он не понимал, почему каждое воскресенье его дочь покидает уютный дом и идет плавать в море. Даже в дождь никогда не нарушала установленного графика. Всегда в тот же день, в то же время. Всегда уходила, сказав лишь «Я плавать». Зейбацу постоянно ее спрашивал, зачем она туда ходит, но Люси лишь отговаривалась простым ответом «Просто». Он вздохнул. — И на этот раз будешь допоздна? Девушка взялась за ручку двери и легонько приоткрыла, образовывая щель. Маленький лучик солнца сразу же проник в гостеприимный дом. — Скорее всего, — шепчут ее губы. В глазах мелькает мимолетная грусть, но Зейбацу, видимо, это просто показалось. — Что на ужин хочешь? Заказывай. Девушка засмеялась. — Как всегда! Ребрышки! – и, помахав рукой, вышла за дверь. Отец постоял какое-то время и пошел назад на кухню. Ему еще надо было достать ребрышки из морозилки, чтобы они оттаяли к приходу дочери. А Люси бежала. Бежала так быстро, насколько ей позволяли ее ноги. Дыхание сбилось, но девушка не сбавляла темпа, постепенно приближаясь к калитке, за которой виднелся… пляж. Осмотревшись по сторонам, Люси перелезла через забор и побежала по горячему песку. Где-то недалеко, рядом с изгородью, стоял маленький сарайчик, запертый на тяжелый железный замок. Девушка подошла к деревянной двери и достала из кармана коротких шорт маленький ключик. Замок забренчал и тяжело повалился на песок, позволяя Люси открыть скрипящую дверь. Она еще раз оглянулась. Белая ветровка была бесцеремонно брошена внутри сарайчика, а босоножки аккуратно поставлены возле двери. Еще бы, ведь на эти босоножки она потратила кучу карманных денег. Шорты девушка также сняла, оставаясь лишь в одном ядовито-желтом, сплошном купальнике. Ее любимый цвет, однако. Завязав волосы в хвост, Люси открыла дверь шире и вновь огляделась. Немного нахмуренный взгляд прошелся по пляжу, где гуляла куча народу, но девушке было на них побоку. Она обыскивала пляж, пытаясь отыскать хоть кого-нибудь из академии, и не найди никакого знакомого лица, взялась руками за вещь, скромно лежащую внутри сарая. Аккуратно положила ее под мышку, закрыла дверцу и направилась к воде. Народ весело проводил время на пляже. Некоторые лежали на песке, греясь под лучами солнца, кто-то просто сидел в теньке, наслаждаясь морским бризом, остальные же плескались в теплом море. Прямо около воды, рядом с очаровательной фигурой девушки, облаченной в желтый купальник, лежал не менее прекрасный предмет - покрытая лазурными узорами, большая доска.