Дом. Одна судьба на двоих

На утомлённую дневной жарой землю неторопливо опускался вечер. Над озёрной гладью нагретой за день воды стелилась едва заметная туманная дымка. Всё чаще то тут, то там неподвижную поверхность озера нарушали всплески играющей рыбы. И ещё долго от эпицентра всплеска расползалась амплитуда кругов. Начинался вечерний клёв. Лес тоже как-будто замер. Лишь изредка лесную тишину нарушала вспорхнувшая с ветки птица, да раздавались негромкие, мимолётные шорохи юркавших в свои норки мелких зверушек. Мы с Пашкой вечеряли, сидя у костра. После сытного ужина — запечённого на углях мяса, мы неспешно попивали чай, заваренный листочками смородины и земляники, нарванными в лесу, вприкуску с карамельками-подушечками и маленькими маковыми баранками. Пойманная на удочку рыба — с десяток жирных карасей и пяток плотвичек, переложенная крапивой и обёрнутая листьями лопуха, убрана в ямку в тени кустарника — на завтрак. Сеть не ставили. Такого количества рыбы нам не съесть, а домой мы пока не собирались, решив отдохнуть у озера денька три-четыре, если не испортится погода, на что мы крайне надеялись. Чтобы отмыть ноги от озёрной грязи и не замарать внутри палатку, пришлось выкопать ямку и выстелить её моим дождевиком. Получилось что-то похожее на мини-прудик. Воду из озера натаскали подручными средствами: я — котелком, а Паша приспособил свой дождевик. На то, как он с ним, скользя и спотыкаясь, выбирается на берег, а потом бегом летит к лунке с брызжущей во все стороны водой из импровизированного «бурдюка», смотреть без смеха было невозможно. Это было то ещё зрелище! Вот уж поистине: «голь на выдумки хитра!». Но я держался. Пашка очень обидчив, не хотелось видеть половину дня его надутую мордаху. В конце концов импровизированная купальня была наполнена мутноватой водой, а палатка спасена от грязи. За ту неделю, что мы прожили в деревне, нам ни разу не удалось побыть наедине. И то, что произошло с нами в городе с одной стороны как бы отодвинулось, а с другой — тянуло нас друг к другу с неимоверной силой: мы скучали. Быть всё время рядом и не прикасаться было уже выше наших сил и грозило пугающим срывом. Облагораживая свой лагерь, мы переделали за день кучу разных дел: установили палатку, натаскали хворосту, порыбачили и много чего ещё, и, конечно, утомились за день. Да и комары одолевали, и спать уже хотелось, и просто… хотелось. Но мы ещё не привыкли к нашим новым отношениям и не могли так вот запросто, сидя у костра, об этом говорить. Тема слишком деликатна и для нас ещё ох как непривычна. Но думать никто не запрещал. И мы знали, о чём оба думаем. Да и разве нужны слова, если двое чувствуют одно и то же? И вот мы сидели, негромко переговариваясь, вспоминая эпизоды прошедшего дня, а наши взгляды давно уже вели свой разговор. Это предчувствие… что вот оно, то самое, уже скоро должно произойти, страшно волновало, холодя тело, сжимая горло спазмом, понижая голос до шёпота. Мы ждали наступления этого момента. Ждали и… оттягивали, продолжая говорить ни о чём. А наша палатка — волшебный шатёр Шамаханской царицы — звала и манила. Я не выдержал первым: подошёл и, наклонившись, обнял Пашку. — Паш, идём, поздно уже. — Костёр тушить? — Пошли, он сам скоро потухнет. Ещё днём мы натолкали в две наволочки нарезанной по берегу подсохшей на солнце травы. Получились ничего так себе подушки, вполне пригодные для сна. А главное — это было прикольно! Чувствовали себя Робинзонами, осваивающими необитаемый остров. Я бы так и подольше пожил, но Подмосковье — не Канарские острова, и дожди никто не отменял. Да и после нескольких таких вот дней жизни на природе неумолимо потянет назад — в цивилизацию, как ни крути. Но пока что это был первый наш день на озере и первая ночь… Пашка уже скрылся в палатке, а я чуть задержался, чтобы убрать остатки мяса, завернув их в фольгу, в тень кустарника. Зашёл внаклонку, не торопясь, разулся, закрепил сетку и взглянул на замершую фигурку в глубине палатки. Не отводя взгляда, опустился на четвереньки и пополз к Пашке, намеренно замедляя продвижение. Мы не стали закрывать окна, и через сетчатую защиту от насекомых поток лунного света чётко очерчивал его напряжённый силуэт. Мы оба были захвачены волшебством этой первой минуты… Я неторопливо крадущимся к добыче тигром подползал всё ближе, а метроном в груди и в голове отстукивал: шесть… пять… четыре… Пашка смотрел на приближающееся «смертельно опасное животное» застывшим взглядом ягнёнка… три… два… один… остановка — глаза в глаза, губы в губы… вдох… выдох в приоткрытый рот — мо-о-оой… Не прекращая целоваться, мы лихорадочно сдёргивали и отбрасывали в сторону мешавшую одежду и… любили. Любили, как последний раз в жизни, как будто оба немедленно умрём, если оторвёмся, если перестанем целоваться и вжимать тело в тело, хрипя и постанывая, перекатывая и лаская друг друга в немыслимом хитросплетении рук… ног… тел… Наконец Пашка первым подал голос: — Тём, я… я больше не могу… давай! — Да… Я склонился ниже и, мелкими поцелуями пройдя по дорожке из тонких, золотящихся в свете луны волосков, достиг желаемого. Сердце, замерев на секунду, помчалось как сумасшедшее. Я перевел дыхание и осторожно обхватив рукой член, лизнул влажную расщелину упругой головки. Пашка застонал и задвигал в нетерпении бедрами. Я усмехнулся и медленно начал вбирать в рот возбуждённое до предела Пашкино естество, то погружая его полностью в рот, то выпуская и посасывая головку, то проводя языком по всей длине ствола и опять погружая до основания. Пашка то замирал, то выгибался навстречу в стремлении задержать ласку, то, обхватив мою голову руками, притягивал в нетерпении к паху. Чувствуя, что от этих игр уже сам скоро кончу, я приподнялся, выпустив на свободу Пашкин мокрый, подрагивающий член, и достал из кармашка лубрикант и презик. Пашка замер в ожидании, широко раздвинув ноги. От вида распахнутых бёдер, манящей дырочки, у меня напрочь рвало крышу. Я чувствовал себя зверем, выслеживающим добычу. Быстро разорвал квадратик пластика и раскатал до половины презик на Пашкин стояк, чтобы не замарать палатку: в походных условиях лишняя предосторожность не помешает. Под Пашкины сдерживаемые хрипы и шумное дыхание начал осторожно растягивать его до безумия тугую дырочку. Когда задевал бугорок простаты, Пашка выгибался дугой и, кусая распухшие губы и приглушенно вскрикивая, сжимал в кулаках кусок ткани, служившей нам простынёй. Наконец, подготовка закончилась. Я лег на Пашку и втянул его в отвлекающий поцелуй. Тут же на ощупь приставив головку к желанному, обильно смазанному входу, сделал первый толчок. Хотелось зарычать и ворваться сразу, одним махом — на всю длину, забыв о всякой осторожности. Но это безумие длилось не больше секунды. Слегка продвинувшись вперёд и почувствовав, как замерло и напряглось подо мной моё солнце, сразу остановился. Мне тоже было узко, сжимало до звёзд в глазах. Дурманящие, скручивающие плети вожделения обхватили всё тело, я едва сдерживался, чтобы не толкнуться ещё… но замер в ожидании, давая привыкнуть. — Всё, уже можно… иди дальше, — прохрипел мой храбрец, мой самый лучший, самый храбрый заяц на свете, моё любимое лохматое чудо… мой… Ещё толчок… ещё… и-иии… мы-по-ле-те-ли… Сначала осторожно, не торопясь… потом быстрее… потом ещё… и… всё-ёё-ооо… Ненасытно, ожесточённо, с дикими нечленораздельными горловыми звуками я вбивался в податливое тело, то всхлипывающее, то вскрикивающее на каждый толчок, то с силой сжимающее мою спину в кольцо ног и рук, оставляя под ногтями щиплющие от пота бороздки. После сумасшедшей скачки я менял тактику, давая нам передохнуть: медленно выходил, затем делал сильный толчок и замирал на несколько секунд. Пашка в этот момент переставал дышать, затем шумно выдыхал и приподняв голову тыкался в моё лицо губами, и вновь со стоном падал на подушку, замирая в ожидании следующего толчка. то колкими бороздками царапал мне спину, то судорожно комкал простынку, мотая головой и шумно дыша. Здесь, в лесу нас ничего не сдерживало, и мы полностью отпустили на волю свои желания, свой неутолённый голод обладания друг другом. Такого безудержного, дикого, животного секса у нас ещё не было. Мы пили друг друга, дыша одним дыханием, вжимались и не отпускали, стуча одним сердцем. Орали и рвали друг друга, падали в бездну и опять возвращались, и опять падали. Градус возбуждения нарастал и уже зашкаливал. Волна удовольствия, соединившая воедино два тела, все нарастая, приближала к крышесносной развязке. И она наступила. Всё выплеснуто до конца, до последней капельки: наши соки, наше дыхание, наше биение сердец, наши дикие вопли — всё. Ничего нет… нас нет! Остались пустые, невесомые оболочки, безвольно распростёртые на ложе царского шатра. Мир сомкнулся над нами, и мы, вжавшись друг в друга, окунулись в сладкий, исцеляющий сон под негромкие, баюкающие звуки леса. *** Несколько месяцев спустя… Тимур Вихрем пролетел последний летний месяц, и мы пришли учиться в новую школу. Ребята в классе приняли нас настороженно и не слишком приветливо. Как потом выяснилось, в классе существовало три ступени иерархии. Как в Древнем Риме — патриции и плебеи. И третья группа — ботаники. К ботаникам причислялись отличники. Их было немного, всего четыре человека и, кроме учёбы, их ничего не интересовало. К патрициям, как они сами себя называли, относились те, кто входил в свиту Олега Котова — лидера и вожака «патрициев». Эдакий римский Сенат из пяти человек, стоящий высоко над прочими смертными. Все остальные, соответственно, — плебеи, куда мы благополучно и влились с Пашкой. Олег Котов, здоровый спортивный парень, был сыном директора школы и чувствовал себя её хозяином — барином среди холопов. Его свита всюду следовала за своим вожаком. Впрочем, они никого не задирали, держались обособленно, с вызывающим высокомерием взирая на прочую окружающую «серость». Просто они считали себя эдакой элитой школы. Ну, насчёт элиты я бы поспорил. Учились они так себе, с учителями разговаривали вежливо-хамским тоном. Одноклассники презрительное отношение к себе старались не замечать, обходили их стороной и не связывались. Вот такая обстановочка была в нашем новом классе. Мы с Пашкой тоже вели себя тихо и никому не навязывались. Правда, пара приятелей из класса у нас всё же появилась. Они сидели впереди нас, и именно они и поведали нам про существовавшее деление на «подвиды». Вообще-то меня удивляло само это явление — наша так называемая «элита». Выпускной класс — уже не маленькие ребятишки, а вполне здоровые, взрослые мужики. Видимо, наши «патриции» задержались где-то в детстве, не наигравшись в кубики и казачков-разбойничков. Меня это смешило, но не раздражало. Хотят играться, пусть себе играются, лишь бы не трогали Пашку. А за себя я был спокоен: ещё в начале года поймал на себе изучающий взгляд Котова. Свой отводить не стал. Посмотрели, так сказать, «обменялись визитками» и, думаю, друг друга поняли. Устраивать революцию и свергать Котова с его мифического «трона» я не собирался, и о нас забыли. С друзьями из прежней школы я связи не терял, и мы иногда встречались и созванивались. Женька, наша сорока-всезнайка, рассказала, что Лена в Ключ так и не вернулась: родители оставили её доучиваться в Челябинске. Это была приятная новость, не хотелось пересекаться даже случайно. Тем более, что в глубине души я чувствовал вину перед Леной и ничего с этим поделать не мог. Если у неё там сложится что-то со Стасом, я буду только рад — камень с души упадёт. А то, что он ей не так уж и безразличен, как она пыталась меня уверить, я заметил. Да и она ему, судя по Ленкиным рассказам, тоже. А у нас с Пашкой наступила новая, тщательно скрываемая от всех жизнь. Правда, побыть вместе наедине удавалось не слишком часто, хотя мы почти не расставались и иногда урывали моменты между решением задачек по физике и уравнениями по начертательной геометрии. Но нам хотелось большего — романтической обстановки, и чтобы безо всяких случайно нагрянувших родителей. Это была наша мечта, пока что невыполнимая. Мы ждали зимних каникул. Мои, как обычно, уедут куда-нибудь на моря, я же отговорюсь от совместного отдыха подготовкой к выпускным экзаменам, то бишь ЕГЭ, и вот тогда наступит наше с Пашкой время. И уж в этот раз опека нашей сердобольной соседки Татьяны Кимовны мне точно не понадобится: мальчик вырос и может позаботиться о себе сам. Незаметно наступил конец декабря, приближались новогодние праздники. Наша тусовка, как обычно, собиралась встречать Новый год вместе и, конечно, была не против, что я приду с Пашкой. Новогоднюю вечерину предполагалось провести дома у Ксюши: её родители уезжали в Тулу к родственникам, и квартира была свободна. Ксюхины родаки давно всех нас знали и были не против, но с одним условием: стены и мебель останутся целыми, а соседи не вызовут полицию из-за шума и громкой музыки. То есть, всё должно быть культурно и без лишней кутерьмы. Ну, а присматривать за «детками» будет Ксюхина тётка. Самой тётушке Ларисе только-только перевалило за двадцать, и она не прочь была порезвиться в нашей компании. Паша Фу, блин, проспал и опоздал на остановку. Мы по утрам там встречались с Тёмой, чтобы вместе ехать в школу. Но вчера до трёх ночи смотрел двухсерийный ужастик по DVD, срочно нужно было вернуть диск в прокат, и, как итог — проспал. Тёмке отзвонился, чтобы меня не ждал: приду на второй урок. Быстро засунул в себя бутер и, дожёвывая на ходу, поскакал на остановку. Маршрутки, как назло, долго не было. Ноги и руки стали постепенно коченеть, а я превращаться в ёлочную игрушку — обсыпанную инеем сосульку. Я уже собирался двинуть пешим ходом, проклиная мороз и плюющие на расписание маршрутки, как вдруг рядом остановилась чёрная БМВ, и из-за полуопущенного стекла показалась голова мужика в очках с затемнёнными линзами. — Парень, тебе куда? Садись, довезу, а то стоишь, на снеговика похож. Мороз был нешуточный, а я так закоченел, что было уже всё равно, кто сидит за рулём: очень добрый папа Карло или злой Карабас Барабас. Я обрадованно кивнул и нырнул в уютное нутро крутого авто. Меня сразу окутало сказочным теплом, а дядька смотрел на то, как я постепенно оттаиваю, и лыбился, обнажив ровный ряд белых зубов. Вид у него был вполне располагающим, а взгляд дружелюбным, но я всё же был несколько насторожен внезапному проявлению «милосердия» со стороны незнакомца к замороженной малолетке. — Тебе куда? — плавно тронувшись с места и влившись в поток машин, спросил мужик. — В школу на Верещагина. — Не поздновато? Занятия уже начались. Опоздал? — Проспал. — Ну-ну, — продолжал улыбаться он, не отрывая глаз от дороги. Через пять минут были на месте. Я протянул ему полтинник: — Спасибо, что подвезли. Возьмите, у меня больше нет. — Спрячь, самому пригодятся, мне было по пути. — Ладно, как скажете, — я открыл дверцу, собираясь выйти, но он остановил: — Возьми мою визитку, возможно, пригодится. Меня зовут Владимир Павлович. — Очень приятно. Я — Паша. Зачем визитка? — Ну, мало ли… — он опять улыбнулся, — вдруг в школу опять опоздаешь: позвонишь — я довезу. Или ещё что-то произойдёт… — А вы в Армии спасения служите или в Бюро добрых услуг? — Ну вот! Я ему доброе дело, а он мне в ответ… — Да нет… Я ничего такого не хотел. Просто странно, с чего такая благотворительность… или вы всем помогаете? — Нет, Паша. Благотворительностью я не занимаюсь и помогаю не всем. Ты сейчас и на второй урок опоздаешь. Беги. И позвони мне, тогда и поговорим, хорошо? — Если визитку не потеряю. Ладно, я побежал. Спасибо ещё раз. Я поднялся по широкой лестнице и обернулся: Бмвэшка, по-прежнему, стояла у ворот, видимо, Владимир Павлович, как он себя назвал, зачем-то наблюдал за моим продвижением. «Странный субъект! Довёз… визитка… позвонить просил… И какого ему от меня надо? Понравился, что ли? Стоит до сих пор, не уезжает…» Я фыркнул в шарф и взялся за покрытую тонким слоем инея ручку массивной двери. До окончания урока оставалось ещё несколько минут. Я сдал куртку в раздевалку вечно недовольной тётке-дежурной и почесал в сторону кабинета английского — следующего по расписанию урока. Усевшись на широкий подоконник, достал глянцевую визитку и прочитал напечатанную на светло-коричневом фоне чёткую надпись: Бирюков Владимир Павлович. Адвокат. Юридическая консультация. Телефоны… эл.почта… адрес юридической фирмы «Ваше право». Я прифигел: «Адвокаты решили таксистами подработать? Они, вроде, и так не хило зарабатывают. Ну, вообще-то, денег он с меня не взял… Странно!» Я приоткрыл окно и пустил визитку в свободный полёт с абсолютной уверенностью, что с этим человеком больше никогда не встречусь. Но оказалось, что я ошибался.