Все будет правильно

Лето девяносто восьмого — аномально жаркое, знойное, оно продирает легкие раскаленным воздухом и оседает на коже тяжелыми каплями пота. Рон закидывает руки за голову и в лунном свете прослеживает хитросплетения тщательно изученного, родного-привычного потолка своей комнаты. Каждая трещина и зазор — как старый приятель, эдакая приветливая рука из прошлого. Давнего и уютного, успевшего позабыться прошлого. Разглядывание потолка — увлекательнейшее занятие, точно увлекательнее разглядывания и препарирования собственных снов. Тонкое покрывало, которым Рон укрывался, откинуто в сторону, но из-за жары тело продолжает ощущаться липким и грязным, хочется пойти в душ, чтобы смыть с себя легкое омерзение. А может, чтобы утопиться — там как получится. Но, несмотря на весь этот иссушающий зной, Рону никогда не было холодно так, как в дни этого лета. Впервые в жизни хочется надраться до зеленых чертей и развеселых боггартов, чтобы выблевать из себя все лишнее, чтобы вышибить из головы картинки, которые вспыхивают под закрытыми веками и не дают спокойно спать по ночам. Не дают ощущать себя нормальным, а изломанный мир вокруг — правильным. Мыслей нет, в голове — пустыня, по которой ветер гоняет пучки сухой травы, и в эти мгновения Рон не чувствует себя ни живым, ни мертвым. Ему тихо. Ему ровно. Ему никак. Только хочется наплевать на жару и укутаться в самое теплое одеяло, чтобы наконец отступил озноб, вытекающий гноем из рваной раны глубоко внутри. Слабое, невнятное мычание Гарри — и тишина осыпается песком, на мгновение утаскивая вслед за собой и мнимый холод. Рон вздрагивает, поворачивая голову в сторону соседней кровати. Привыкший к темноте взгляд выхватывает знакомо мечущееся по матрацу тело друга, и Рон хмурится, не уверенный, что делать дальше — разбудить или оставить в покое. Может, урвать возможность поспать хотя бы так — это лучше, чем ничего. Может. Выбрать такую альтернативу для себя ему храбрости не хватает. Но спустя минуту-другую метания становятся интенсивнее, а мычание переходит в неразборчивое бормотание, и в конце концов Рон решается. Он поднимается с кровати, тихо шлепает босыми ногами по полу к постели Гарри и аккуратно трясет за плечо, шепотом зовя по имени. Наконец, Гарри резко дергается под рукой. Он открывает глаза и несколько секунд ошарашенно, даже испуганно вглядывается в Рона, жадно шарит взглядом по его лицу, протягивая руку вперед и ощутимо впиваясь пальцами в ладонь. Рон терпеливо ждет, не вздрагивает и не уходит, пока Гарри не приходит немного в себя и сам не одергивает руку. Выражение его лица наконец смягчается, дыхание выравнивается, и он чуть осоловело мотает головой из стороны в сторону: «Мне это… кошмар приснился», — объясняет зачем-то почти смущенно. Будто и так не ясно. Кивнув, Рон разворачивается и уходит к своей кровати, не зная, что здесь можно сказать — что вообще в таких случаях говорят? Им всем теперь, наверное, кошмары снятся, ему самому вот снятся. Тогда, конечно, когда вообще удается уснуть. Когда он позволяет себе уснуть. Рон устраивается на своей постели, опять закидывает руки за голову и впивается взглядом в знакомый потолок. Нутром чует — Гарри теперь тоже не спится. А ведь он хотел провести лето на площади Гриммо, Рон помнит, как Гарри рассказал им обо всем, услышав приглашение пожить в Норе. Но в ответном взгляде мамы было столько неприкрытого ужаса, что казалось — он не о доме крестного заикнулся, а признался, что Волдеморт жив, и сейчас нужно во второй раз пойти и добровольно подставиться под аваду. То, как Гарри тогда резко заткнулся и каким виноватым стал выглядеть под этим взглядом Молли, говорило лучше любых слов. После такого выбора у него не оставалось. Рон не уверен, может, Гарри действительно лучше понимает самого себя, может, ему и правда нужно было остаться на какое-то время в одиночестве. Но при мысли о том, что он вот так проводил бы ночи наедине с кошмарами в жутком доме Сириуса, хочется передернуть плечами и сглотнуть вязкий ком в горле. Не то, чтобы Рон мог хоть как-нибудь ему помочь, но… Гарри здесь. И холод, стремительно возвращающийся на свои позиции, почему-то скручивает внутренности не так яростно.

* * *

Всю неделю ночи проходят по тому же сценарию. Иногда Рону удается задремать на час-другой, но как только он чувствует, что готов провалиться в глубокий сон — тут же резко вскидывается и сбрасывает с себя остатки сонливости. Кошмары Гарри, преследующие его ночь за ночью, убеждают, что лучше уж страдать бессонницей. Прислушиваясь в темноте к тишине родного дома, Рон думает о том, что всегда такая теплая и родная Нора начинает походить на бездушный, холодный склеп. Дом-призрак, переполненный такими же призраками. Нигде не слышно ни шороха, никто не шаркает тапочками по половицам, ступеньки не скрипят ни под чьими шагами. Знакомое мычание возвращает в реальность — кажется, это становится традицией. Дерьмовой такой традицией, если честно. Стоя в очередной раз над кроватью Гарри, Рон хмурится и думает о том, что возможно, стоит предложить ему пить зелье сна без сновидений. Но тут же одергивает себя, поморщившись. Какое у него есть право раздавать кому-то советы, если сам он трусливо прячется от себя за бессонницей и дурацким выдуманным холодом? Это ведь совсем не сложно — будить Гарри каждую ночь, тем более что сам он не спит. Хотя на самом деле — сложно. И с каждым разом все сложнее. Рон думает, что где-то там за стенами, в считанных шагах от него — а кажется, на расстоянии в долгие-долгие мили — так же мечется Джинни, и мать с отцом, и Билл, и Чарли... и Джордж. О Джордже вспоминать тяжелее всего. И никому из них Рон не может помочь. Он даже себе помочь не в состоянии. Лучше вообще ни о чем не думать. Он действует по наитию. Присаживается на корточки, на секунду утыкается лицом в свои ладони, а затем слегка сжимает в пальцах одну из рук Гарри, ту, которая лежит у края кровати. Может, проходит минута, может, час — Рон не уверен, он вообще разучился ориентироваться во времени, а ночью делать это еще сложнее, — но Гарри начинает успокаиваться. Он поворачивается на бок, в сторону Рона, прижимает колени к груди и пролегшая между бровей складка постепенно разглаживается. В эти минуты Гарри, успокоившийся и притихший, почему-то начинает выглядеть сущим ребенком, много младше своих лет. Не мальчик, который выжил. Просто мальчик. В груди что-то начинает болезненно ныть, и Рон отворачивается. Он долго смотрит в окно на щеголяющую позолоченным боком полную луну и не сразу осознает, что ему тепло. Впервые за это лето по-настоящему тепло. Рон остается сидеть на корточках до тех пор, пока первые солнечные лучи не пробиваются из-за горизонта. До кровати он едва доползает на затекших, отказывающихся нормально распрямляться ногах. Утром синяки под глазами проснувшегося Гарри кажутся не такими темными.

* * *

А следующей ночью Рона будит взъерошенный Гарри. В лунном свете его огромные испуганные глаза кажутся черными: радужку почти полностью поглотил расширившийся зрачок, оставив тонкую ядовито-зеленую полосу змеей обвивать его по контуру. Как он умудряется разглядеть это в темноте, Рон не знает, возможно, это всего лишь плод его воображения, но видение заземляет и убеждает в том, что сон был только сном. Вдруг становится очень стыдно. Он тут же отводит взгляд, подтягивает себя на руках к изголовью кровати, усаживается и устало потирает переносицу, пытаясь понять, когда успел уснуть и что такого вытворял, пока спал, раз испугать получилось даже Гарри. Сон свой Рон помнит во всех его прекрасных подробностях. Здорово было бы забыть. Тут же хочется расхохотаться, зло, надрывно и больно, выплеснуть из себя немножко гнили с приступом этого смеха, и он сжимает губы в тонкую полосу, чтобы не поддаться соблазну. Зато я здесь не рыдаю и не бьюсь в истерике, — успокаивает себя Рон. Гарри разбудил его раньше, чем… чем. Кто-то герой, потому что побеждает Темных лордов и почти всегда успевает вовремя, а кто-то героично держит сопли в себе, — щерится мысленно Рон. Это успех, а? Успех же. Скажи, Гарри, дружище, ты гордишься мной? Мне собой хочется удавиться. Рон не обращает внимания на собственную пропитанную потом футболку и укутывается в одеяло, когда начинает казаться, что еще секунда — и зуб на зуб перестанет попадать от холода. Он уже открывает рот, готовясь натягивать на лицо улыбку и торопливо извиняться, и убеждать, что все хорошо, и врать-врать-врать, потому что не нужно Гарри его дерьмо. Гарри хватает своего собственного. Но именно Гарри его и опережает. — Ты бормотал мое имя, — и Рона многотонной глыбой придавливает к земле беспокойством и удивлением в его голове. Удивление. Ну надо же. Теперь хочется не смеяться, теперь хочется заорать в знакомое лицо, хочется ударить и разбить костяшки пальцев до крови, хочется сделать больно так, как было больно Рону. — Даже не знаю, почему, — Рон не успевает удивиться ехидству, сочащемуся из собственного голоса; он занят, он продолжает бить — не кулаками, так словами. Этому он тоже удивиться не успевает. — Я всего лишь в очередной раз увидел, как Хагрид выносит тебя мертвого из леса. Причина для беспокойства, повод звать тебя? Да нет, Гарри, что ты, я каждый день хороню своих придурковатых лучших друзей, привык уже. Взгляд успевает привыкнуть к темноте, но Рон не уверен, действительно ли он видит, как Гарри резко бледнеет, или догадывается об этом по тому, как тот отшатывается, как резко вдыхает воздух с легким присвистом. Секунду-другую он чувствует сладкое упоение, наслаждается каждой составляющей реакции Гарри, но тут же вздрагивает и словно приходит в себя. Вот теперь Рону становится за себя стыдно. Он не знает, откуда взялся этот режим-Северуса-Снейпа, с каких пор бить по больному словами стало так приятно и как стереть из своей памяти гадкое, секундное ощущение триумфа. Вспомнив о том времени, когда носил на себе хоркрукс и о том, какой сволочью бывал в те дни, Рон сглатывает и старательно отмахивается от страшных мыслей. Лучше бы он Гарри действительно врезал, это было бы понятнее и привычнее. Рон утыкается лицом в ладони, пытаясь избавиться от остатков наваждения — новая порция извинений уже зреет в горле, но Гарри опять его опережает. — Вы все снитесь мне каждый день. Мертвые. Я не представляю, каково это, увидеть кого-то из вас, чтобы потом понять… господи. Я так виноват, — тихо и как-то надрывно бормочет Гарри, и Рон, наконец подняв лицо от ладоней, застывает — силуэт в темноте выглядит таким неожиданно, неправильно сломленным, потерянным, что это напрочь вышибает остатки глупой злости или смущения. Какое-то мгновение ему хочется протянуть руку и сжать ладонь Гарри, как прошлой ночью; костяшки пальцев белеют, когда пальцы сжимаются в кулак. Рон, в общем-то, понятия не имеет, что на самом деле нужно делать. Они с Гарри не говорят. Они не обсуждают свои проблемы, не льют слезы друг у друга на плечах, не утешают и утешения не ищут. Разговоры — это по части Гермионы, она бы точно знала, что сейчас делать. Джинни, наверное, тоже бы знала. Их с Гарри язык общения — поступки. Идиотские — со стороны Рона. Героические — со стороны Гарри. Ему тут же хочется сбежать, переложить эту проблему, которую сам же создал, на чужие плечи, и действительно позвать Джинни, но Рон с горечью и ненавистью к себе вспоминает, что лимит побегов и предательства он давно исчерпал. Ну и, правда, какого черта? Завтра утром они проснутся и сделают вид, что ничего этого не было — не было кошмара Рона, не было этого разговора, не было этой ночи. В темноте можно представить, что это — тоже сон. Такой, неожиданно спокойный сон, в котором можно поделиться тем, что сжирает тебя изнутри — и не чувствовать ни смущения, ни вины за это. — Ты сделал то, что считал нужным, и это сработало, правда же? Волдеморт — мертв, мы — живы… — Не все, — перебивает его хриплый голос Гарри, и Рон сжимает челюсти, поборов желание по-детски заткнуть уши, когда слышит отзвук такого знакомого смеха. Последнего смеха. — Но мы — живы, — как можно тверже повторяет он, надеясь, что дрожь не пробивается в голос. — Когда я увидел твой труп… — в горле пересыхает, и он судорожно сглатывает. Нужно сказать. Хотя бы раз. — Не знаю, это как… Черт, первой моей мыслью было: «Я убью его за то, что он сделал». А потом дошло, да, — Рон опять умолкает, он понятия не имел, что иногда слова могут быть настолько тяжелыми, но Гарри тоже ничего не отвечает, и в наступившей тишине легко представить, что он говорит сам с собой. — Ты предал нас, — в конце концов хрипло выдавливает Рон. — Вот, о чем я подумал. Предал. У Фреда не было выбора. Ты же… Ты сам пошел на это. Жертвенный придурок. Спасу всех, кроме себя. Козел. А нам нужно такое спасение? Об этом ты подумал?! — Рон осознает, что от почти-шепота перешел к почти-крику и резко останавливает себя, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, зарываясь пальцами в волосы и чуть оттягивая их. Легкая боль помогает отвлечься от ярости, опять начавшей клокотать в груди. — Прости… — слышится неловкое бормотание Гарри в пустоту, и Рон не выдерживает — начинает хрипло смеяться, потому что, ну, правда, смешно же. Гарри Поттер просит прощения за то, что пожертвовал своей жизнью ради них. Это так… по-поттеровски, а? — Козел, — бормочет Рон, когда собственный смех резко обрывается и сменяется тяжестью в груди. — Ну да, — просто отвечает Гарри, и прежде, чем Рон успевает разозлиться, продолжает. — Я хотел бы сказать, что это было таким уж простым решением, но… я вроде как жить хотел, представляешь? — в ответе сквозит ирония, и Рон умудряется выцепить в голосе Гарри легкую злость — от этого ему становится легче. Потому что этот сломленный, потерянный Гарри, который разучился огрызаться и защищать себя, ему не нравится. — Ага. Хотел. Так сильно хотел, что подставился под палочку Волдеморта. Да, это определенно лучший способ выжить — проверено кучей людей до те… — Ты только что назвал Волдеморта по имени, — удивленно прерывает Гарри тираду Рона, и тот застывает, чувствуя, как гнев нарастает еще сильнее. — И? — не пытаясь скрыть раздражения в голосе, спрашивает он, не понимая, какое это вообще имеет значение. — Да ничего, просто… Приятно слышать, что ты наконец перестал быть идиотом, который боится чьего-то имени. — Меня, знаешь ли, быть идиотом статус обязывает. У идиота-Избранного друзья должны быть под стать ему. — Только Гермионе не говори, ладно? Обидится еще… Несколько секунд Рон не понимает, к чему это, а потом шестеренки в его мозгу начинают крутиться, и он хохочет, не так, как несколько секунд назад — зло, раздраженно, — а искренне, так, как не смеялся уже очень давно, пусть и на грани истерики. Через мгновение смех Гарри переплетается с его смехом. — Ладно, я спать, — говорит Гарри спустя несколько минут, когда смех сам собой умолкает и их вновь накрывает тишина. Рон слышит, как его кровать поскрипывает, когда Гарри поднимается, и взгляд различает в темноте его спотыкающийся и сдавленно ругающийся силуэт. До утра Рону тихо, наконец так удивительно правильно, умиротворяюще тихо, что вгрызающийся в кости холод немного смягчается под напором этой тишины. Одеяло остается валяться на полу бесформенной кучей.

* * *

Проснувшись в одну из ночей, Рон не удерживается от тихого болезненного стона, когда затекшую шею простреливает болью. Мотая головой из стороны в сторону и разминая онемевшие мышцы, он вглядывается в темноту и со смущением понимает, что уснул, уложив голову на кровать Гарри. По полу вьется и в ноги впивается иглами холод — реальный холод, жара последних дней смазалась злыми дождями, — и на своих плечах он обнаруживает плед, которого точно с собой не брал. Поднять взгляд, чтобы проверить, спит ли сейчас Гарри, Рон не решается, он просто уползает обратно в сторону своей кровати. А на следующий день Гарри не задает никаких вопросов, делает вид, что ничего особенного не произошло, и находить Рона у своей кровати ночами — это нормально, а тот не спешит объясняться сам. Не то, чтобы это имело какое-то значение, просто накрывать чужую ладонь своей и ждать, пока кошмары отступят, оказалось менее болезненно, чем заставлять себя будить Гарри. Но Рон не рассчитывал, что его застукают, как вора на месте преступления, и теперь чувствует себя так, будто делал что-то постыдное, будто врывался в чужое личное пространство, лез туда, куда никто его не просил. Когда-то Гермиона говорила, что его эмоциональный диапазон как у чайной ложки, и, кажется, Рон впервые начинает до конца осознавать, что она была как никогда права. Но следующей ночью он опять не выдерживает, минута-другая — Рон у кровати мечущегося Гарри, и вместо того, чтобы потрепать его по плечу или позвать, привычно накрывает чужую руку своей. Небо черное, мрачное, луна и звезды скрыты дождевыми тучами, и крупные капли мерно стучатся в закрытое окно; в комнате царит почти непроницаемый мрак. Рон ежесекундно одергивает себя, чтобы случайно не уснуть, и как только Гарри затихает — возвращается на свою кровать. Он достает из шкафа несколько запасных одеял, укутывается в них, как в кокон, хоронит себя под ними, и вместо того, чтобы разглядывать потолок — отворачивается к стенке и укладывается на бок. Даже проливающееся дождем лето все еще остается летом. Тело дрожит от прокатывающегося по нему озноба.

* * *

Зажатый в огромных лапищах Хагрида человек кажется совсем мальчишкой, мелким и щуплым, много младше того, сколько ему есть на самом деле. И это ощущается таким неправильным, неправильно бледное лицо, неправильно огромные темные круги под глазами. Неправильно закрытые — навсегда закрытые — глаза. И это «навсегда» — оно самое неправильное. Рону хочется упасть на колени и завыть, разбить кулаки в кровь о землю, разбить чью-нибудь голову, выдрать чье-нибудь сердце из груди и его тоже разбить. Желательно — свое. Потому что чувствовать, как оно разбивается, разрывается на куски там, в груди, защищенное все еще целыми ребрами — это тоже неправильно. Он не был к этому готов, черт, там, за спиной, уже остался Фред, а теперь… что теперь? Что теперь остается? Слез нет, ничего нет, только ком в горле, сквозь который он пытается кричать, дотянуться словами до чертова Волдеморта; прикончить бы его без палочки, придушить собственными руками. Но Рон — он ведь не герой, он ведь ничего не может, герой — это Гарри, героический придурок. Героически мертвый придурок. Никого Рон не может спасти, никого защитить, только наблюдать, наблюдать, наблюдать… Гермиона падает, как подкошенная, а он судорожно оглядывается, выхватывает взглядом Волдеморта, чья палочка направлена туда, где секунду назад была ее грудь. Рон с криком дергается вперед и натыкается на невидимую стену, пытается пробиться сквозь нее. А Джинни уже опадает на землю сломанной игрушкой, вокруг нее расцветает алое пятно. Взгляд матери стекленеет, и она заваливается на бок, чтобы больше не пошевелиться. Джордж, Перси, отец, Билл, Чарли… «Ты не смог спасти меня. Ты не смог спасти никого из них. Ты жалкий и слабый, малыш Ронни, можешь только предавать и сбегать. Посмотри на свои руки. Видишь, сколько на них крови? Это все — наша кровь. Ты убил нас, когда даже не пытался спасти». Рон опускает взгляд на свои руки и смотрит на них мутным, расфокусированным взглядом. Он принимается судорожно вытирать их о собственную футболку, но крови только становится больше, больше и больше, пока голос Фреда вгрызается в плоть, дробит кости и оставляет после себя пустоту. «Простите меня, простите, проститепростите…» Открыв глаза, Рон резко вскидывается, но тело останавливают чьи-то крепкие руки, и он закусывает губу, чтобы не взвыть во весь голос, намертво вцепившись пальцами в удерживающий поперек груди бицепс. Постепенно Рон успокаивается, затихает, прислушивается к чужому сбившемуся дыханию у своего уха — и начинает верить, что это был всего лишь сон. Сон. Вот только голос Фреда из этого сна в реальность не вытащишь. — Гарри? — сейчас не стыдно ни за беспомощную хрипотцу в слабом голосе, ни за дрожь в собственных руках, ни за соль, которую он ощущает кончиком языка, облизывая пересохшие губы. Утром стыдно будет, но сейчас он слишком устал для такого выматывающего чувства, как стыд. — Мхмф, — невнятно мычит в ответ Гарри, и только теперь Рон понимает, что до этого тот лежал, уткнувшись в его макушку, и теперь отплевывается от чужих волос. Вдруг все становится так просто; Рон не выдерживает и насмешливо фыркает — Гарри что-то приглушенно ворчит в ответ. Тьма перестает давить на плечи, она расползается, растекается вокруг них, становится легкой и почти невесомой. Гарри не уходит. Рон не говорит ему уйти. Чужая рука на груди ощущается якорем, нужным и правильным; она не дает сорваться самому и сорвать глотку в безумном крике. Ночь на удивление холодна. Рон закрывает глаза. Рону тепло.

* * *

Кажется, Рон и Гарри исчерпали весь свой лимит задушевных разговоров в тот единственный раз. Они не говорят о том, что Гарри теперь каждую ночь пробирается в постель Рона, который заранее прижимается как можно теснее к стене, чтобы оставить ему немного места на своей узкой кровати. Они не говорят о синяках под глазами Рона, которые практически исчезают, или о том, что Гарри теперь гораздо реже мечется и кричит во сне. Они не говорят о разделенном на двоих тепле, о пропитанных солью слез футболках, или о том, как часто просыпаются, переплетя ноги, стискивая друг друга в крепких объятиях. Только перебрасываются ничего не значащими фразами при свете дня, будто ночей и вовсе нет. Рон молчит о своем утихнувшем холоде. Гарри молчит о своей улыбке, которая стала изредка мелькать на лице. Они не говорят. Просто ночи вдруг перестают быть концентрацией ужаса.

* * *

Нора расцветает. Медленно и неуверенно — но расцветает, обрастает тонкой и уязвимой плотью, ощутимо теплея и постепенно переставая походить на склеп. И люди следом за ней тоже начинают оживать. Еда Молли перестает быть безвкусной, гнетущую тишину завтраков постепенно сменяют разговоры и даже редкие смешки. Перси уже не пропадает на работе сутками, все чаще наведываясь домой. Однажды Рон, проснувшись раньше обычного и завалившись на кухню, застает своего отца, который обнимает мать со спины, пока она что-то говорит — оба легко улыбаются. Он тихо отступает обратно в спальню прежде, чем его заметят, и рассказывает обо всем Гарри, старательно корча гримасу отвращения. Тот смеется над представлением Рона, но спустя несколько минут, когда приступ веселья заканчивается, они смотрят друг на друга и Рон готов поклясться, что в этот момент думают об одном и том же. Может, все и правда будет хорошо? Чарли уезжает обратно в Румынию, Билл возвращается в Ракушку к Флер, а Джинни перестает бродить по дому молчаливой тенью. Очень медленно, но она все же превращается в саму себя, и, хотя Рон никогда не признается в этом, но от вида младшей сестры, впервые со дня Битвы за Хогвартс искренне рассмеявшейся, ему становится чуточку легче. Иногда он ловит на себе странные взгляды Джинни, но думает, что ему, наверное, кажется — она проводит все больше времени с Гарри, и тот тоже постепенно становится самим собой. Рону, пожалуй, как строгому старшему брату стоит еще разок-другой припугнуть их… но он этого не делает. Он просто счастлив видеть их такими. Правда счастлив. Тем более что у него самого есть Гермиона. Она много времени проводит дома, с родителями, которым вернула память и которые теперь с таким трудом отпускают ее из дома. Но в Нору — можно. К Рону — можно. Хоть и гораздо реже, чем хотелось бы. Наверное. Определенно реже. Гермиона никогда не остается на ночь в Норе. Рон расстроен. Рон должен быть расстроен. Гарри в очередной раз пробирается в его постель ночью — и Рон смутно удивляется тому, что он не пытается пробраться в спальню Джинни. Но еще сильнее удивляется тому, что Джинни не пытается пробраться в постель Гарри. Удивляется. И радуется. Потому что он же старший брат, он не должен потакать такому. Конечно же, только поэтому. Рон понимает, что влип, когда ночью просыпается не от кошмара — от ощущения пустоты и холода. Он успел отвыкнуть от этого холода, и теперь тот неожиданно болезненно скручивает внутренности и оседает коркой льда на стенках сосудов, по которым бежит студеная кровь Уткнувшись взглядом в стену, Рон сглатывает и резко оборачивается — рядом никого нет, хотя простынь под его ладонью все еще хранит тепло чужого тела. Повернувшись обратно к стене, Рон натягивает на себя одеяло — дожди снова утихли, ночь жаркая, воздух спертый, и давит на тело всей своей тяжестью, но этого опять мало. Он закрывает глаза, пытаясь уснуть. Спустя несколько минут, когда начинает казаться, что еще немного — и Рон утонет в градом льющемся с него поту, слышится звук открываемой двери и пол поскрипывает под звук знакомых шагов. — Эй, ты чего укутался, не заболел? — озадаченно спрашивает Гарри и протягивает руку, прикасаясь рукой ко лбу Рона. Тот чувствует, как озноб тут же начинает отступать и осознает, насколько тело было напряжено, только когда это напряжение спадает. — Нет. Все нормально, — хрипло бормочет Рон, выпутываясь из больше не нужного одеяла. Гарри еще какое-то время продолжает просто стоять, затем кровать прогибается под его весом, и Рон закрывает глаза, чувствуя, как разбудившая его пустота в груди отступает вслед за ознобом. Спустя несколько минут он слышит, как Гарри начинает ворочаться во сне, и успокаивается, только уткнувшись лбом в шею Рона. Рон засыпает.

* * *

В день рождения Гарри Рону удается уговорить Гермиону остаться на ночь в Норе, хоть он и не совсем уверен, зачем именно — потому что хочет, или потому, что это кажется правильным. Рон предпочитает не копаться в себе. Гарри на эту ночь уходит в комнату Джинни. Гермиона в руках Рона такая податливая, такая ласковая и нежная, это совсем не та Гермиона, которая ругала их за невыполненное домашнее задание и отстаивала свободу домовиков. Она трогательно тает у него на глазах, покорно подставляется под каждое прикосновение и дышит часто-часто. Рон зацеловывает ее мягкие губы, ее щеки и подбородок, спускается влажной дорожкой ниже и осторожно прикусывает нежную мочку. Гермиона тихо стонет ему в ухо, пока Рон запутывается пальцами одной руки в ее непослушных, удивительно мягких длинных волосах. А представляет — более жесткие и коротко стриженные, представляет, как можно было бы их взлохматить, зарыться в них носом и вцепиться пальцами, оттянув назад чуть сильнее, сильнее… Рон вздрагивает, ведет головой из стороны в сторону, выбрасывая из нее посторонние мысли, и другой рукой забирается под гермионин свитер, оглаживая полосу светлой кожи. Он ведет пальцами выше, скользит едва уловимыми движениями по гладкой спине, ощущая, как под его прикосновениями она чуть выгибается. А вспоминает худощавое тело и острые, выступающие лопатки под своими пальцами. Вспоминает твердый, мускулистый живот. И думает о другой шее под своими губами, сильной, жилистой, которую можно было бы прикусить, заклеймить… Опять вздрагивает. Что за мысли только в голову лезут. Гермиона — она как мягкая глина, поддающаяся каждому прикосновению, позволяющая лепить из себя то, что вздумается. Ее страшно коснуться не там и не так, страшно причинить боль, страшно сломать, как хрупкую куклу одним своим неосторожным движением. Хотя Гермиона — она ведь совсем не кукла, никогда не было похожа на нее и не будет, но сейчас… сейчас, когда страшно сломать, ощущается именно так. Если бы Рон в следующую секунду решил пойти дальше — она бы позволила, это чувствуется в ее движениях, в ее дыхании, в выражении ее лица. Доверилась бы, отдала бы всю себя вот так, просто, без условий и требований, взамен лишь попыталась бы забраться под кожу сама, чтобы поселиться там навсегда. Рон чуть отстраняется, прикасается лбом к ее лбу и заглядывает в знакомые карие, чуть мутные и расфокусированные глаза. Ему бы утонуть, захлебнуться в них, как и положено — да не выходит. Зрачки огромные, они почти затопили радужку, по ее краю — золотая кайма, от которой отталкиваются и уплывают осторожные рыжие крапинки. Все это вдруг ощущается таким неправильным, заглядывать хочется в другие глаза, и попробовать утонуть тоже в других. Хочется прикасаться к другому телу, ловить губами другие вздохи. И Рону становится тошно, гадливо от самого себя. Не из-за окончательного осознания того, чего ему на самом деле хочется — об этом можно подумать позже, или вообще не думать, да, так даже лучше, — и из-за Гермионы в его руках. С каких пор она стала тем, что неправильно? И была ли она когда-нибудь правильным? Несмотря на тихо стучащий в окна дождь, в комнате жарко — но Рона мелкой дрожью бьет озноб. Нужно что-то сказать, что-то правильное и важное, но он только лепечет заплетающимся языком, как первокурсник, не выучивший домашнее задание и пытающийся выкрутиться под испытующим взглядом преподавателя. Но Гермиона, кажется, понимает. Рон не уверен, что именно, но она вообще всегда была понятливой девочкой, и хотя бы за это ее стоило бы любить. Жаль, что, кажется, любить Гермиону у Рона выходит совсем не так, как мечталось. Очень скоро она засыпает в его объятиях, пока Рон в очередной раз внимательно изучает давно изученный потолок и старательно не смотрит на пустующую кровать напротив. Ему так и не удается ни уснуть, ни согреться.

* * *

У Гарри — взгляд несчастной собаки, от которой виной разит за милю. Рон случайно подслушивает, как он пытается поговорить с Молли о том, что хочет перебраться на Гриммо, но она смотрит с той удивительной смесью суровости, заботы и уверенности в своей правоте, которой противостоять сложно. И ничего о переезде слышать не желает. Рон не знает, благодарить ее за это или проклинать. У Джинни же в карих радужках сверкают молнии, и почему-то направлены эти молнии на него, Рона. Он понятия не имеет, что произошло между этими двумя в день рождения Гарри, и уж тем более не знает, какое сам имеет к этому отношению — тем, что именно осознал, пока целовался с Гермионой, Рон ни с кем не делился. И делиться не собирается. С Гермионой же, вопреки опасениям, все складывается как нельзя лучше, так просто и естественно, что это кажется миражом. Рон все вспоминает свой феерический провал с Лавандой, в котором виноват только он один, и благодарит Мерлина за то, что Гермиона почти полная ее противоположность. Хотя наколдованных ею птичек он тоже помнит, и понимает, что теперь безропотно стерпел бы и не такое — заслужил, — но этот раз обходится без них. Кажется, они просто возвращаются к тому времени, когда не было всех этих поцелуев-объятий-томных-вздохов, и Рон выдыхает с облегчением. Он очень боялся потерять Гермиону, боялся, что собственными руками разрушил их дружбу, потоптался по ней своим дерьмовым эмоциональным диапазоном. А ночами… а ночами Гарри продолжает пробираться к нему в кровать, движется как-то виновато-скованно, но все равно укладывается и дышит чаще обычного. Рон понимает, что пора с этим заканчивать, что поступает он отвратительно и нечестно, что если бы Гарри узнал… Но Рон уже однажды терял Гарри, знает, каково оно, и повторять этот опыт не собирается. Окончательно запутавшись, Рон не знает, есть ли в его жизни хоть что-то правильное, не знает, куда двигаться дальше, и слепым котенком тычется носом в глухие стены. Только в одном уверен: выше его сил отпустить ночью Гарри, даже если именно это было бы тем самым, правильным поступком. Так что он молчит, он греется чужим теплом, он отгоняет свой холод чужим дыханием, он обманывает и обманывается, убеждая себя, что по-другому не может, что другое, скорее всего, его просто раздавит. Днем же избегает глаз Гарри, как огня — и тот отчего-то тоже старается на него не смотреть.

* * *

Перси шутит. Мерлиновы подштанники, Перси шутит! Фред бы это оценил — думает Рон, игнорируя укол боли куда-то в диафрагму и продолжая мыть посуду, впервые за долгое-долгое время весело хохоча. Мыльная вода щекотно стекает по предплечьям к локтям, и Рон понятия не имеет, почему просто не воспользовался магией. Захотелось. Вдруг. Возможно, в него кто-то вселился — сейчас эта шутливая мысль не пугает. Рон все еще продолжает смеяться, когда отставляет тарелку, когда тянется за полотенцем, когда понимает, что Гарри успел подойти и стоит теперь совсем близко. Когда ловит взгляд Гарри и не отводит глаз, пока смех затихает и превращается в неуверенную улыбку. А Гарри… а Гарри подходит еще ближе, и ближе, и ближе, а когда еще ближе уже невозможно… Целует. Просто. Вот так просто. Краем глаза Рон выхватывает светлую, но какую-то грустную улыбку Гермионы; раздраженно хмыканье Джинни и ее недовольный, но беззлобный бубнеж под нос «наконец-то»; ошарашенное лицо матери и разбитую чашку у ее ног; Джорджа, который едва ли не впервые поднял взгляд от тарелки и сменил равнодушие на лице удивленно приподнятой бровью. Остальных заметить не выходит. У него есть дела поважнее, чем наблюдать за ними. Рон не успевает отреагировать, а Гарри уже отстраняется от него и выглядит так, будто сейчас на его голову обрушится крыша, и небо, и вся вселенная. Будто ждет, что Рон в следующую секунду на него наорет, или ударит, или просто прикончит на месте — и он безропотно примет любой из этих вариантов. А Рон что? А Рон цапает его за футболку, прежде чем Гарри успевает сбежать, впечатывается губами в его губы и наглядно демонстрирует, что вот это вот секунду назад на поцелуй тянуло мало. Не то, чтобы у Рона так уж много опыта в поцелуях, но зато хватает энтузиазма. Кто-то свистит — и Рон готов поставить свою метлу на то, что это Джордж. Вдруг все части мозаики оказываются на своих местах, паззл собран и заново отстроенный мир играет яркими красками. Утреннее солнце золотит оконную раму, и когда Рон чувствует, как Гарри улыбается в поцелуй — не может не улыбнуться в ответ. Холод в груди окончательно отпускает свою цепкую хватку и растворяется в затапливающем грудную клетку тепле. Рон отрывается от припухших губ, заглядывает в знакомые зеленые глаза — и тонет. И даже не думает выплывать. Они не говорят об этом. Говорить не о чем, когда все наконец становится правильно.