Праматерь Тьма: наброски

      Тася тащила вусмерть пьяную Аглаю. Та брыкалась, мычала, пару раз заехала Тасе под ребра. Как она напилась? Ах, да: Федор предупреждал. Эта старая сука на Карачун-Колядах бухает как не в себя сколько он ее помнит. А началось это и вовсе до него.       Аглая в очередной раз дернулась.       — Хорош, зараза, — Тася рыкнула, понимая всю бесполезность диалога. — Еще раз рыпнешься — тут и брошу.       Фома еще сказал: обычно они позволяли ей спать прямо на столе, где срубило. Они-то праздновали, а не поминали. Ну а ходить туда-сюда за просто так, чтоб кому-то одной было мягко спать, никто не хотел — и так сойдет. Аглая и не злилась. Просыпалась — и снова к кубку.       «И так все две недели, м-мать».       Тася не любила полуночничать. Пирушки — те любила. Но не засиживалась. Всегда уходила слегка навеселе чуть за полночь.       — А то моя карета в тыкву превратится, — отшучивалась под всеобщий хохот.       Даром, что кареты никакой и не было. До Мрака у нее вообще ничего не было: съемный угол в ссаном клоповнике, да зарплата в полторы минималки.       Тася с усилием отогнала непрошенные воспоминания: не хватало еще настроение себе портить, хорошо ведь сегодня посидели. И любимой текилы было — пей не хочу, и не казнили почти никого.       — Да свет меня дернул жалеть тебя, а! — не сдержалась она на очередной выбрык Аглаи. — Ну ничего, почти дошли, сейчас в кровать тебя брошу и выдохну.       Аглая опять помычала.       Тася усмехнулась. Вспомнила свой прошлый Новый Год. Не тут. Там. Елки, гирлянды, огни, суматоха в сувенирных, толпа в продуктовых, перепалки в изнурительных очередях и ее последние семьсот рублей. Как раз на баночку икры. До зарплаты — вечность. На кредитке — ноль. И как назло! Проворная домохозяйка выгребает из холодильника все остатки в свою тележку.       Тася тогда расплакалась от обиды. Правда, наутро, вдоволь нагулявшись по бесплатному морозу, обмениваясь «новым счастьем» с совершенно незнакомыми людьми, она даже была рада, что у нее до зарплаты целых семьсот рублей.       Тася потрясла головой, выметая этот сор из памяти; перехватила свою норовистую ношу поудобнее. Еще половина квартала — и родная казарма.       Не пролежав и получаса, Аглая бормочет уже узнаваемо:       — Вина…       — Какая еще вина, спи давай, — Тася сидит слишком удобно, чтобы вставать: закинув ноги на стол, покуривая неторопливо.       — Дура, — Аглая вдруг садится на кровати и абсолютно трезвыми глазами смотрит на Тасю. — Налей, говорю.       — Дура, — Тася соглашается спокойно, — умная бросила б тебя спать хлебалом в салате.       — Дура и сквернословка, — отмахивается та. — Таисья Фоминична внебрачная.       Тася заливается искренним смехом:       — Советы бывалой алкоголички подвезли?       — Ну, беспутная, — Аглая рывком встает, будто и не пила вовсе, — продать бы тебя Свету, а.       Тася не успевает увернуться от беззлобного подзатыльника — не удар, а так, огладила шутливо. Аглая досадливо морщится и сбрасывает Тасины ноги со стола. Призывает влажный ветерок, очищает столешницу; придирчиво осматривает кружки, стаканы, бокалы. На всякий случай проходится чистящим заклинаниям и по ним. Останавливает взгляд на кубке их ротного.       — А что, — безразлично тянет Тася — лишь бы не молчать, — Война всегда на Большой площади празднует?       — Раз в сто лет, — так же безразлично отвечает Аглая.       Немного помедлив, она наливает в этот кубок игристого. Поднимает, как за здравие. Тася любуется темным, почти черным нефритом, из которого выточен кубок. Аглая, кажется, занимается тем же самым: вглядывается в едва различимые жилки. Молчание душит Тасю, и она вновь подает голос:       — Ну что ты там, вязь руническую ищешь?       Аглая на удивление кивает, садится рядом.       — Вот, смотри: эти змейки складываются в каллиграфическую, почти идеальную «Т».       Тася смотрит, обводит указанный квадратик пальцем — нефрит холодный, гладкий, чувствуется шелком по коже.       — А вот тут, — Аглая протягивает от узора тонкую магическую ниточку ровно по диаметру чаши, — жилки складываются точь-в-точь в скандинавскую эйваз.       Тася обводит и эйваз: чуть вверх, и резким горизонтальным зигзагом вниз. Аглая забирает кубок и осушает его до дна — быстро и жадно.       — Опять нажрешься?       Аглая очищает и ставит кубок и телепортируется.       «К нашим», — думает Тася, снова закидывает ноги на стол.       Какое-то время она крутит в голове мысль о телепортации: мерзкая штука, и не хочешь — тошнит через раз. А уж настолько упившейся... Но тишина делает свое дело, и Тася вспоминает свой первый и последний передоз. Галлюциноз был мощный: Ад, Рай, демоны, доспехи, звуки пирушек где-то вдали и она, сидящая в тишине темной казармы, задрав ноги на стол и неспешно покуривая.       Тася задирает рукав водолазки и тушит окурок на внутренней стороне предплечья, аккурат между бледными полосками вен. Ожог заставляет ее сжать челюсти плотно, до еще одной точки боли.       Ничего не меняется.