Шокер бодрит лучше кофе

      Всполохи света и затемнения сначала чередовались очень быстро, сейчас замедлялись. Дорога, точно, это дорога, а прямоугольные вспышки — прерывистая линия разметки на ней. Правда, почему-то всё это над головой, а не под ногами, но Рамлоу это отнюдь не смущало. Ведь в жизни всякое бывает, верно?       Так же естественно было и то, что за рулём не он, и что руля-то и нет. Вообще ничего нет, весь мир — это всполохи и мысли в голове. Которой тоже нет.       Но он ошибается.       Ещё в мире есть шум, принятый за тишину. Песок сыпался так плотно, монотонно, слаженно и густо, сливаясь воедино, колеблясь вровень, что не подкопаться. Единый, верный, базовый фон. Но он вдруг рассыпается, песчинки сыпятся ещё в изобилии, но кто в лес, кто по дрова, шершаво облизывая слух. Но всё ещё приятно.       Дорога остаётся на месте, а вот его уносит прочь, быстрее и ещё легче, пока в идеально однотонную картину мира не вклиняется ещё один звук, звук-чужак. Так мог бы кричать утопающий под толщей воды в последней своей агонии.       Но Рамлоу не злится. Что-то подсказывает, что это важный крик. Ещё до того, как он понял, что потоки воды, взволнованные последним выдохом сужающейся в удушье глотке, всё чётче и чётче складываются в слово. В «Брок». Брок…       Так же его звали. Зовут прямо сейчас.       Он дёргается. Впервые с момента, когда он открыл глаза, он начал дышать.       Это не дорога. Это череда флуоресцентных ламп на потолке в серо-синем коридоре госпиталя. Его везут на каталке, и быстро возвращается боль.       — Брок! — когда Наташа видит, что мутный каре-зелёный взгляд, наконец, фокусируется хоть на чём-то, её немного отпускает. Немного. И на голос реагировать начал.       Меж тем к Рамлоу вместе с ясностью сознания, стремительно возвращалась память.       Таиланд, они накрыли крупный хаб по траффингу женщин и девочек. Готовили операцию больше трёх месяцев. Всё прошло хорошо, и опять вроде досконально зачищенная база. Брок замечает, что во время драки застёжки-то на броннике пошли по трынде, подтянуть бы надо. И командир ничего не придумывает лучше, как расчехлить их полностью, и затянуть потуже, стоя посреди полуоткрытой местности, по которой сновали свои же. Он был расслаблен, а ещё стояла жуткая жара, он весь запрел, потому неосознанно проецировал своё желание раздеться до одной кожи и бухнуться в воду на реальность. Даже тёмные, длинные тени были наполнены удушающей, тягучей влажностью.        Фактически, он ещё был в бронежилете, когда в него выстрелили. Просто тот неплотно прилегал к телу. И потому успел разогнаться и всем своим добром — КАПом, плитой и кевларовым жилетом, со всеми набитыми карманами — впечататься в хозяина. Стрелка сняли быстро, сам же Рамлоу даже на ногах устоял.       А вот когда они отлетали его и накрыло. Он и бледнел, и потел, и колотило его, как на морозе, сердце гадко исходилось, и одышка покоя не давала — внутреннее кровотечение от заброневой контузионной травмы, как позже выяснится, второй степени.       Он успевает просрать около литра крови. Ну, как просрать — на деле кровь оставалась в нём же. И, тем не менее, сознание он теряет и находит только сейчас, на полпути в операционную.       Помимо Нат тут, наверное, Роллинс и остальные, но Брок как был повернут лицом к Вдове, так и оставался — сил тратить на обзор всех этих рож не было, как и желания. Но особенно не хватало сил.       Она держала его за руку, сцепившись короткими, грязными, обломанными ногтями. На лице кровь уже превратилась в корку, разбитая губа распухла и наливается точечками гноя, подбородок исцарапан. Само лицо перекошенное и… испуганное?       Предпоследние силы он тратит на то, чтоб сжать руку в ответ. Её маленькую, но такую сильную, крепкую руку. «Может, у Роджерса самые мощные руки, что я видел, но зато у тебя самая твёрдая, она не дрогнет». Но подними она сейчас руку, та бы тряслась, как лист на ветру.       А последние силы Брок тратит на то, чтоб прохрипеть:       — Сотри шрам, не пались. Того не стоит.       Безжалостный голос где-то позади (что одновременно и впереди) очерчивает рубеж своим гадким: «Вам дальше нельзя». Наташа остаётся позади.       «Улыбнись мне, дорогуша. Напоследок». Сил нет, но Брок выторговывает у запасных резервов возможность растянуть свою побитую ряху в подобие улыбки, пусть если взамен он не сможет даже сделать и вздоха. В конце концов, на кой-тогда тут все эти аппараты жизнеобеспечения и искусственного дыхания, вместе с кислородными масками простаивают?       Улыбка получилась перекошенной, жуткой, Джокеру и не снилось. Сил теперь действительно больше нет, он становится бесплотным, как всякая тень.       Перед тем, как отключаться он думает даже не о самой Романофф… Романовой. А о Роджерсе и Клинте. Хорошо, что они есть. Они будут с ней, они и её работа.       Веки закрываются сами, не по решению Брока. Просто взяли и захлопнулись, но тонкая мембрана продолжала пропускать яркий свет. И его становилось всё больше, и Рамлоу летел, надеясь, что этот путеводный свет таки куда-то и выведет.       А Наташа так и стояла по ту сторону коридора. Её руки продолжали дрожать.       Окна выходили прямо на восток, смотря меж двух высоких зданий. Кровать была повернула туда же. Потому проснувшись под самый рассвет, Рамлоу встречал утро носом к свету, который рассеивал туман.       Брок, медленно моргая и примерно соображая на тех же скоростях (но постепенно разгоняясь), смотрит, как серо-голубая дымка сменяется на золотисто-коричневое с розовым маревом.       Рядом Романова и Роллинс, спят в креслах у стены. Джеку наложили гипс на руку, у Нат видны пластыри, частично смыта грязь. Броники — злосчастные вы, гадёныши, но спасибо, что вы есть, — свалены где-то в уголку, прочая одежда вояк всё ещё грязная.       Оперативник хорошо знал Вдову, что мысленно восстановит цепочку событий после того, как он отъехал на каталке и сознанием.       Как она сидела на корточках под стенкой, не двигаясь, пока ноги не затекали. Как наворачивала круги, разминаясь. Как, возможно, если операция затянулась, написала Капитану о случившемся. Как со сдержанным видом провожала взглядом каталку с уже прооперированным другом, и продолжала держать морду кирпичом дожидаясь, когда её пустят к нему. Как сидела в палате рядом, и только выматерив весь род Рамлоу, на чём свет стоит, пошла приводить себя в порядок и заодно опустошать местные автоматы с едой. А после снова продолжила свою вахту.       Скоро действия снотворного берут своё и Брок снова выключается. Как и полагалось во снах, а тем более во снах под чем-то, снилась всякая откровенная хрень. Лунные человечки, что перекатывали по земле яйца ксеноморфов, из которых вылуплялись цыплята в панцирях и пели нараспев: «Жизнь — это ткацкий челнок: взад-вперёд, взад-вперёд». Потом они начали гоняться конкретно за ним, клевали, потрошили клювами бронежилет, и он вдруг понял, что именно эти паскуды в жёлтом пушке сперли Натахины трусы. «Это, конечно, увеселение преприятное, но и подлость наичестнейшая», — думал он. Вокруг пахло джином и жарой.       А ещё он знал, что всё это время ему улыбается Романова, пусть её самой видно не было, как вторую сторону Луны.       — Рамлоу?       Теперь лицо у Наташи было спокойной, хмурое, невыспавшееся — как обычно. А главное, всё уже взаправду.       Брок переводит взгляд с женщины на подчинённого, потом осматривает палату. Постепенно до уха доносится писк приборов. «Фу-ух, лучше палата, чем квартира №76B», — подумал человек, которого оперировали пять часов кряду.       Он начинает сжимать пальцы в кулак и разжимать. Слабость не спешила уходить.       — Сколько пальцев видишь?       — А схерали у меня должно двоиться в глазах?       — Ни схера, просто хотела показать тебе фак.       — А-а-а.       Судя по расположению солнца, проспал он немало. Остаётся надеяться, что эти два придурка не играли в мелодраматичность, и ходили поесть и в туалет. Да не, чего это он? Впервые что ли когда кого-то ранят? Роллинс, паскуда, успел, наверное, и уровень в «Angry Birds» пройти.       — Как вы, командир?       «Пока меня не снимут с катетера, то отстойно. Сам-то как думаешь, Роллинс?».       — На повышение не пойдёшь, не надейся.       Пока Рамлоу вяло обмозговывал, как бы сбагрить подчиненного поделикатнее, этот самый подчинённый оказался на диво прозорливым.       — Пойду, поищу врача, узнаю, сколько мне ходить в ио.       Когда дверь закрылась, Наташа пододвигает кресло ближе. Её руки больше не дрожали, когда она обхватила широкую мужскую ладонь. Посторонних тут нет, и маска даже не железной, сталелитейной леди спадает, появляются какие-то намёки на эмоции, на уязвимость, обеспокоенность. Рамлоу ненавидел это всем нутром.       — Ты, придурок, что за шоу устроил? «Сотри шрам, не пались», — начала перекривлять она.       — А что? Я думал, что откидываюсь, — невозмутимо разводит тот руками.       — Идиот.       — Сама выбрала. Заметь, я был честнее честного и долбанутость свою не скрывал.       — Да ладно! Я не знала, что у тебя дома в мишени для дартса повешена фотка Стива, или, что когда тебе лень мыть посуду, ты натягиваешь на тарелку пакет, а чашку облепляешь изнутри фольгой.       — Ну, это же гениально!       — А когда под твоим балконом орали, ты выплеснул на соседей ведро.       — Тут что плохого?!       — ВЕДРО КИПЯТКА!       — Ты швырнула человеку в лицо кота, когда у тебя кончились патроны, — вот только после этого случая он понял, насколько эта женщина опасна.       — Ты поджигаешь себе ногти и нюхаешь их.       — Да запах палёного самое то! Даже лучше бензина! А ты подкармливаешь муравьёв в моей квартире, я видел.       — Какого хера у тебя вообще муравьи делают???       — Ты, б**ь, съедаешь зарубцевавшиеся ранки!       — Это всё так делают.       — В каком племени?       — Ты хреначишь блины с майонезом.       — Ты хотела подманить соседского кота кваканьем и в итоге он от испуга нассал под дверь.       — Я мяукала.       — Под мою дверь!       — А ты что сделал? Постирал коврик? Выкинул его? Нет, ты поменял местами свой и соседский!       — Котик пометил, теперь это его собственность, вот им, на имущество. Я взял компенсацию.       — Ты разрезаешь мороженое мясо болгаркой.       — Топорик посеял.       — Ты его не покупал. Ты просто хотел изначально кромсать мороженое мясо болгаркой. А ещё чистишь картошку под саундтрек из «Mortal Kombat», чтоб процесс шёл быстрее.       — Предъява годная, только вот из нас двоих это ты так делаешь.       — Да? — Наташа чешет бровь, понимая что этот грешок скинуть не вышло.       — Ты бахнула себе скипидар в кроссовки, чтоб обогнать Роджерса.       — И ты посоветовал это же Сэму. Мы потом его со Стивом задрались в ожоговом навещать!       — А чё? Было прикольно. Думать надо было нашему птенчику башкой.       — И зачем ты постоянно предлагаешь ему зерно? Откуда ты его вообще берёшь? И объясни на милость, как ты умудряешься подстроить общий душ в корпусе так, что Роджерса постоянно окатывает ледяной водой? Он же даже перестал идти после тебя!       — Да сейчас. Рассказать, и чтоб потом меня ширяло мордорским кипятком?       — И ты выбрил соседского кота.       — Этого ссыкуна, который повадился вообще всегда, как только вырвется из квартиры напротив, пускать струю возле моей двери? Скажи спасибо, что он отделался одной шерстью.       — Да, а что ты с ней сделал, с шерстью этой?       — Я же сказал, запах палё…       — Не продолжай.       — Кстати, о запахах. Вся моя тачка пропахла шаурмой.       — Которую жрёшь ты. Я только один раз в ней ела.       — Ладно, один-один. И вообще, ты жуешь смолу и… мать-ё так, ты сделала рогатку и палишь по мне, когда видишь, что я приближаюсь к твоему дому.       — Всего-то пару раз было.       — Меня больше волнует, как снаряд долетает с восьмого этажа.       «Просто заказывай у Бартона».       — Я б на твоём месте спрашивала, почему при таком разгоне он тебе ничего не ломает.       — И вот как ты видишь, мы оба долбни, — подводит итог Рамлоу, складывая ручки на груди, словно перевёрнутый таракашка.       — И должны держаться вместе.       Стукнувшись костяшками, они замолкают, обдумывая странные вспышки своего поведения, какое-то время смотря то друг на друга, то в окно. Первым тишину нарушает больной.       — Ну, мой пасынок-переросток и по совместительству начальник-старикашка, не поднимет ли свой зад национального достояния и не навестит меня?       — Нет.       — Бесчувственный и равнодушный — твоё влияния. Не свожу его на футбол.       — Он его не любит.       — Отвратительно. Сдай его в питомник.       — Я б тебя самого сдала, но не возьмут. Разве что на бойню. Чего ты постоянно его вспоминаешь? Мне ревновать?       — Просто ты любишь своего побратимчика, и любишь, когда я его упоминаю. Я не против, главное чтоб в грозу — или на что у него триггеры — к нам в постель не лез, пусть мочится на свои матрасы.       — Ах ты вшивая, старая собака, — придавливает она его лицо подушкой. Но Брок так слаб, что и сопротивляться толком не может. Понимая, что невесело, Романова кладёт подушку обратно, и, не обращая на задорную ругань, треплет подбородок пациента.       — Класс. За ушком не почешешь? — до чего же хорошо. Тело расслаблено, почти не чувствуется, как и послеоперационная боль (зачёт обезболивающим), отдыхает, набирается сил, и Романова рядом — шипит, трогает, гладит. И сама цела.       Но больно долго идиллия тянется, обычно им больше пяти минут милования в подобных местах не выпадает.       — Где Роллинс? О чём, мать его, столько с врачом трындеть? Как пить дать, уповает и ищет лазейки в надежде на исход, что даст ему пинок по карьерной лестнице. На сотку спорю, специально базу херово зачистил.       — Ты ж зачисткой занимался, пришиба.       — Похер. Он виноват.       — Просто он, в отличие от тебя, милитариста-колхозника, имеет чувство такта.       — Во-первых, когда это мы давали повод, чтоб он подумал, что нам с тобой нужен его такт, во-вторых, даже если и так — переоценивает он наши чувства.       — Нет, ты не колхозник, ты трактор, — мотает головой Романова, складывая руки на груди.       — Ой, а ты у нас трепетная душа и за высокие материи? — он так возмутился, что по телу прошла волна боли. — Может, ты и балерина, но дай тебе добро — с радостью бухой рухнешь в колодец, предварительно спалив сарай.       — Загоняешь.       — Милая моя птичка, а чем мы занимались на первом свидании — назовём все ЭТО так, — помнишь? Что ты делала, помнишь?       — То был форс-мажор.       — Форс-мажор это сливать из чужой тачки бензин.       — А я что сделала? Разве что вместо бензина была запаска.       Ну, совпали в тот вечер звёзды, так сошлись — колесо прокололи, а запаску ещё раньше порвали. А потом ещё сожгли…       — И деньги я в багажнике оставила.       — Это вот точно лишним было — сраный кролик РОДЖЕРс в свою очередь тоже плохо на тебя влияет. Но я вообще совершенно не о том.       — А что ещё было?       — Серьёзно? Меня не контузило, тебя тоже, давай просто глянем стыду в глаза. Вот кто траванулся в том ларьке чхер…       — Чебуреком! — чимичанги, значит, он выговаривает, а тут сразу язычок в узелок. Бесит.       — Окей. Этой ребристой, маслянистой хренью с кошатиной. Не напомнишь, сколько времени мы потратили на то, чтоб найти туалет? И ещё больше на твои там посиделки.       — А я тебе предлагала попробовать, вместе б сидели. И не так сильно я там засиделась.       — У тебя по выходу онемела нога, и мне пришлось тащить тебя на спине.       — Чай не стеклянный, — закидывает ноги на койку Нат. — Зато сколько ты мне анекдотов перетравил, сидя по ту сторону кабинки.       — Скажи спасибо, что интернет грузил. Хотя нет, я должен сказать спасибо. Потому что до этого ты орала мне частушки и горланила песни.       — Что такого-то?       — Ты была ещё трезвой!       Покусывая внутреннюю часть щеки, Вдова переводит взгляд на стену.       — И, тем не менее, когда стала «уже», в водосток наблевал ты!       — Чего нас вообще потащило на ту крышу? Ну, помимо аргумента «А всё потому что мы можем»?       — На звезды решили посмотреть, — бурчит Романова.       — Кремлёвские? Нет, серьёзно, что мы там делали?       С того вечера прошло больше двух лет, и за это время жизнь была более, чем насыщенная, потому многое что из памяти благополучно не то, чтобы стёрлось (шпионки не забывают — шпионок не забывают), а просто ушло в дальние отделы чертогов памяти. Потому, чтоб мысленно окунуться во флэшбеки, пришлось потратить чуть больше времени, чем Рамлоу вспомнить, как он загремел на больничную каталку.       — Твою мать, — закрывает лицо Наташа.       — Вспомнила? Я тоже вспомнил. Вот после этого я зарёкся с тобой пить и вообще не пересекаться. Хорошо, что флагшток крепкий был.       В том бою реального мира и пары долбоящеров, жертвой пала покрышка-запаска.       Приделав к ней трос из браслета, второй его конец они привязали к флагштоку, скинув колесо вниз, болтаться на высоте примерно сорока этажей, после чего по очереди спускались кататься. Всё шло благополучно, и пока Рамлоу думал, когда же погнётся этот самый флагшток, Вдове надоело дожидаться своей очереди. И пока катались вдвоём, выяснилось, что хренового качества у Нат колёса. Толстенная резина даёт трещину, и Щ.И.Т. чуть было не профукивает двоих лучших агентов. Не свалились и выбрались оттуда они не столько потому, что профи, сколько потому что стыдно. Ну правда: пройти тяжелейшие обучения, все мыслимые и немыслимые горячие точки, выкарабкиваться из самых невероятных и трудных ловушек, пережить природные катаклизмы, осадки из инопланетян, урожай свихнувшихся роботов, пережить пару государств и в итоге, свалиться с крыши по пьяне??? Да там только один Старк от смеха сляжет, и Стив повторно разочаруется в мире.       И вот сейчас, сидя жопой ровно, они краснеют, а потом начинают трястись от плохо сдерживаемого смеха, как подростки, что совсем уж не пристало умудрённым тяжелым опытом агентам.       — Сука, это было лучшая свиданка в моей жизни!       — Ага, такая, что ты на повтор почти месяц не соглашался, и вообще меня под стеночкой обходил.       — Да, и с полтора меня подколачивало, когда я видел, как твой ненаглядный без парашюта сигает. И енота того поймать так и не вышло…       Романова вообще удивилась, как он по нему стрелять не начал. А может, просто зверьё любил — ему только дай, мог бы, то всех нью-йоркских кошек и собак в дом перетягал. Даже того соседского кота скорее подбрил, а не под ноль обкорнал — попадись тогда под руку хозяин, то не то что лысым, без бровей и мочек ушей ушел бы.       А тогда, задравшись мотаться за противной животиной по кустам, они вернулись к припаркованной на одном из холмов машине. Частично протрезвев на холоде, они решили спалить покрышку, и ещё долго сидели в обнимку на капоте, пялясь на взметающийся до небес сноп искр и языки пламени, думая каждый о своём.       — Нет, мы не долбанутые…       — Мы конченные. И романтика у нас чугунная.       — Но ведь она есть же? Есть. Значит, с меня взятки гладки, — складывает руки на груди Брок с видом полной выкладки делу.       Приближающиеся шаги и голоса отвлекают парочку друг от друга.       — Ничёси! — присвистывает Рамлоу, при виде Роджерса.       — Ты как, боец?       Показав жизнеутвердительный фак, пациент отворачивается к окну. Романова лишь пожимает плечами, глядя на Стивена. Самое забавное было в том, что Рамлоу с Роджерсом, всегда считали друг друга лучшим кандидатом, из всех возможных, для Романовой.       Роллинс тем временем возвращается на своё место и докладывает.       — Сколько-сколько я должен тут проторчать?! — Брок дёргается как здоровый, но его тут же вдавливает в кровать убийственный взгляд Вдовы и тяжеленная лапища Стива.       «Отлично», — хмыкает Наташа, сказав бы это вслух, не будь здесь Джека. «Посидишь в безопасности, и мне покой».       — Я от кровоизлияния не загнулся, а скука меня тут добьёт!       — Принесу тебе книжку. Помнишь еще, как читать? Вообще умел?       — Роллинс, дай мне пистолет.       — Против них у нас нет шансов, командир, даже со штурмовыми винтовками.       — Суки.       — Суки сильно кусаются, — цедит сквозь зубы Наташа. Забив на Роллинса, Брок скалится в ответ. Не по издевательски, не угрожающе, не в качестве отмашки, а по-свойски, как необщительные, деревянные до выражения своих чувств люди строят рожицы близким людям.       «Мне что, опять выходить? Ещё и этого тащить? Под каким предлогом?», — закатывает глаза Роллинс изрядно уже задолбавшись со всеми этими соплями от «великих конспираторов». Как они задания-то не проваливают, а?       Командир у него может и углеродно-кремниевый, но они столько вместе служат, что не заметить, что у него кто-то появился, было просто невозможно.       Поначалу Роллинс забил, но потом его стали терзать смутные сомнения — а не из их ли организации этот кто-то? И с Капитаном Брок больно помногу стал общаться, не только во время заданий, и шпионка мелькать рядом стала чаще. Поначалу между этими двумя фактами Джек знак равенства не ставил — там бабы, тут нашел, в коем веке, себе друзей. С такими б кто угодно не отказался затусить.       На вылетах морды у всех троих кирпичом, ни шагу в сторону от привычного, разве что шутки междусобойчиком участились, но и то, в основном русская с ископаемым. Как обычно. Потому-то, кстати, на рыжую Джек и не грешил, свято веря, что «старички» по-тихому между собой не только дружат.       Но тонкая чуйка говорила, что и с Рамлоу Вдова тоже не только дружит. Что-то между ними коротило.       Чё и как в этом треугольнике было неясно, но Роллинс давал пару пальцев на отсечение, что этот треугольник имел место быть.       Следующие дни Роллинс наслаждался временным и долгожданным повышением, Рамлоу скучал и подумывал, как бы вырубить медсестру и смыться. Но, Наташа, зараза как цербер, наведывалась минимум раз в день.       — Вот серьёзно, да?       — Тебе понравится.       «Про эпиляцию ты говорила то же самое», — хмуро думает командир, но не хочется даже и напоминать о том кошмаре. Татухи бить проще.       — Этот белобрысый хрен ооочень плохо на тебя влияет.       — Замолкни и веселись тем, что предлагают, — кидает ему на покрывало коробку цветных карандашей и рисунки-антистресс. Сама садится рядом, закидывая ноги на койку.       Меньше чем через десять минут Брок с режима «Дай мне нож, я себя прирежу» перешёл до «Быстрее дай нож, надо заточить красный».       — Нет, эти цвета не сочетаются, ну Брок.       — Я художник, я так вижу.       — Открой глаза.       Закончив со своими по отдельности, в следующий раз они берутся за общий, идя от разных концов. Пока одна натачивала ножом карандаши, второй раскладывал их по цвету, от тёмного к светлому.       — Этот к тёмным или светлым? Звони Роджерсу.       — Ничего, немного разбавишь, будет хорошо.       — А я тебе это говорю последние два дня, а ты хлещешь здешний спирт не разбавляя только так.       — Тяну одну несчастную бутылочку уже какой день! Мне надо успокоить нервы.       Обмалевав один лист, они сразу взялись за следующий, на этот раз идя от холодного спектра к тёплому.       — Стоп, а это ты когда успел? — выуживает Наташа лист из стопки.       — Да, это Роллинс забегал. Но он так погано цвета намешал, что аж выбесил, вот я его и погнал. Пусть в своей песочнице возится.       — Фу-у-у-ух, — облегчённо вздыхает Нат. — А я уже было подумал, что ты так ляпаешь безразборно. После такого, извини, у нас бы все было кончено. Даже я с таким ужасным человеком жить не смогла б.       — Так выходит, счастье близко было? Роллинса сегодня не было, и вчера.       — Потрынди мне тут.       В общем, в коем веке, Рамлоу почти понравилось в больнице. Правда, идиллия длилась недолго, до первого неподеленного карандаша.       — Мой!       — Моё! — упрямо тянула шпионка несчастный чёрный. Но к этому дню Брок уже неплохо так пришёл в себя, и мог оказать сопротивление. Схватив другой карандаш, он начал атаковать и тыкать. Но, разумеется, напоролся на контратаку. Разумеется, щадящую.       — Задрала! — почти что рычит оперативник, хватая Романову под локоть и за пояс, таща на себя ещё более рьяно, чем ранее Нат яблоко раздора с грифельной сердцевиной.       — Дебила кусок! — ей хотелось его придушить, когда она бухается на больничную койку возле мужчины. — Тебе же нельзя перенапрягаться!       Ещё и все датчики сорвал к чёртовому дедушке и половина приборов мерзко пиликала. А Рамлоу что? Рамлоу ржёт. К моменту прихода (прибегания) медсестры, посетительница соскочила на пол и на пару с этим идиотом, нацепила почти все датчики обратно. На резонный вопрос медсестры, Брок ответил просто, Наташа уточнила.       — Дёрнулся.       — Сильно и неудачно чихнул.       Чует жопка рамловская, что нос будут подтирать подушкой, причём о-о-очень плотно. Когда медсестра уходит, шпионка больно дёргает больного (причём на голову) за волосы.       — Эй!       — Придурок. Тебя всего пару дней назад залатали.       — И что? Я ж в больнице, не отходя от кассы, — крутил он карандаши между пальцами.       — Знаешь, кровь тоже ж вроде в тебе была, прямо в кассе. И у Клинта лучше получается.       — Зато я раскрашиваю хорошо.       — Отличный навык для твоего возраста, — хмуро хлопает та в ладоши.       — Вот что ты за человек такой, а?       — Тобою выбранный. Малюй молча.       Рамлоу вообще мужик умный, хитрый, даже разумный, заводскими настройками предусмотрена ещё и, хоть и весьма вшивенькая, кнопка «стоп», но всё равно и-ди-от. А то и долбоящер.       Решив, что сам себе врач (как и во множестве других раз, когда он попадал в лазарет с разнообразными ранениями и переломами, и прочими "приятными" сердцу мелочами возле этого самого сердца), он встаёт с постели задолго «до», чем предписывалось. Мог и того раньше, просто ждал, когда отключат от всякой стукаческой фигни.       Да не просто встал, чтоб самостоятельно доковылять до туалета, или стрельнуть у санитаров сигаретку, нет, небольшой спринтерский забег устроил. Правда, это вот самое последнее изначально не предусматривалось.       Стояла спокойная ночь, пациенты на удивление вели себя прилично и тихо (а, может, тоже по примеру Брока расползлись под покровом тьмы), лишь изредка кто-то не давал покоя дежурным мёдсестрам. Коридоры были не освещены лампами, зато в переизбытке был лунный свет, валивший в огромные окна, что мешало погрузиться в атмосферу дешевого ужастика.       Рамлоу в больничной робе, упрямо игнорируя не только врачей, но и тапочки, прошлёпал босиком до хранилища, где лежали личные вещи пациентов. Стянув свои же сигареты, он, в незашнурованных берцах, тащился до курилки.       Думая о чём-то своём и чувствуя совсем лёгкое (вы уверены, командир?) головокружение, потому изредка шлёпал рукой по стене, Брок брёл обратно к себе, в мягкую и тёплую постель. Как внезапно произошла не лучшая встреча.       Он всегда искренне полагал, что будет не рад своей Наташе в одном случае — на поле боя, оказавшись по разные стороны баррикад. Но вот добавился ещё один.       Она поднималась по лестнице, точнее застыла на последней ступени. Рамлоу лишь хлопал глазками, и стоило агентке дёрнуться — совсем не быстро, почти незаметно, и то лишь плечом — как он рванул с места, как солью подстреленный. Вдова следом, стремительно догоняя, как гепардиха телёнка гну.       — Я всё объясню! — не оборачиваясь, вопил Брок.       — Не бегать, сволота! И сигареты брось!       Но хрен там плавал, агент вбегает в дверь палаты и закрывается изнутри. Наташа врезается в неё, чудом не снеся вместе с лудкой. Дверь наполовину заделана матовым стеклом, потому расплывчатый силуэт разъярённой женщины на лунном, сером фоне выглядела весьма крипово. А что уж про дергающуюся ручку двери говорить!..       «Самое время изображать эпилептический припадок», — думает Брок и через секунду заваливается в обморок вполне взаправдашний.       Постельный режим был продлен, но в целом всё с этой козлиной было в порядке. Скорее мера наказания, чем предосторожности.       — Я б тебя приковала наручниками, но ты ж, падла, скинешь.       — Само собой.       — Доктор, можете вколоть что-нибудь, чтоб не бегал? А то я могу ему ноги переломать.       Доктор усмехнулась и покинула палату.       — А о Роджерсе так печёшься?       — У него, в отличие от тебя, чахотного, пулевые ранения за два-три дня затягиваются. А ты, с-сука, лечись. Я не хочу стать вдовой в n-ный раз.       — Не станешь. Моя сверхспособность — живучесть, сама знаешь, — Брок был пугающе тронут. Ему было гораздо проще, когда он полагал что в их паре чувство односторонние, что Романовой до него дела нет. А ещё проще б было, будь он сам супер-солдатом, у которого пулевые ранения затягиваются за два-три дня.        Задумавшись, он рассеянно водит пальцами по её ладони. Наташа не перехватывает его пальцы, просто сидит рядом.       — Ты меня услышал?       — Не рыпнусь, в противном случае разрешаю прострелить мне колено. Он перестаёт трогать её ладонь, и женщина разворачивает руки тыльной стороной кверху. Кожа уже восстановилась, пальцы были бледно-розовые, без расцелованных кровью и ссадинами костяшек. И ногти подпилены, какие надо успели отрасти над оголённым мясом. Броку нравились её выступающие на запястье кости.       — Мне твои разрешения до лампочки, забыл? И не курить, поймаю — затушу о тебя всю пачку, — с этими словами она гладит тыльной стороной ладони его щеку и скулу. Щетина за эти дни превратилась в бородку, которая была куда уж куда мягче и приятней на ощупь. Вообще, у него волосы мягкие.       Женщина наклоняется, целуя в лоб, почти что бережно. Не самое приятное зрелище, когда взламываешь дверь и видишь бесчувственное тело, распластавшееся на больничном полу.       Рамлоу кладёт руку ей на лопатку. Он никогда не отказывался от такого. Они рискуют схлопотать пулю или оказаться в эпицентре взрыва в любой момент, потому хорошая идея напихать во все другие нечто подобное: объятия и прикосновения, даже переглядывания. Для подобного у Брока всегда было настроение, Наташа в этом плане менее податливая. Но командир быстро наловчился, чувствуя когда и к месту, и не мог жаловаться на то, что «когда» было редким, а «места» не у чего-то там.       Нельзя уж было прям таки сказать, что оба они падки на нежности, но порой им было необходимо убедиться, что всё реально и существенно. Ах и да, Брок Рамлоу — хладнокровный, жесткий, когда надо жестокий, человек, повидавший-прошедший-сделавший кучу дерьма, один из лучших агентов — был таки падок на нежности. И по части получения, и по части выдачи.       — Буду смирным, как пионер при параде, — клятвенно заверяет он.       — Я дома! Да что там, я бы даже радовался, окажись в твоей квартире, — по прошествии почти месяца радостно поворачивает ключ в замке Рамлоу.       — Да чем она тебе не нравится?       — Все вещи в ней пытаются от меня избавиться, это ненормально.       Ревнуют, чувствуют конкуренцию.       — Ненормально полагать, что вещи пытаются от кого-то избавиться, — закатывает глаза Наташа.       Закинув рюкзак на кровать, Брок первым делом проверяет стоящий под лампой на столе ряд литопсов. Всё ещё не зацвели.       Его квартира меньше Романовской, менее захламленная, более убранная, но такая же уютная. Это логово, а не ночлежка. Она Наташе нравилась, но, как Брок не шибко хотел быть у нее, она не спешила гостевать у него.       — Ты их вообще поливала? — начинает он занудно тыкать пальцами в почву. Наметанный взгляд мог по любой мелочи понять, что в квартире кто-то был, но Романова же сама могла быть как тень, положив все на место, пылинку к пылинке.       — Разумеется.       — Тогда страненько.       — Успокаивай себя тем, что они ждали тебя.       — Ага, — кисло поддакивает мужчина, — у меня сейчас харя от умиления треснет. Будешь же ночевать?       — Приглашаешь?       — Да, но если будешь опять раскидывать носки по моей квартире — выпру.       — На мне сегодня одна пара!       — На тебе вроде всегда одна пара, но несколько раз ко мне придёшь, и я потом хожу и выуживаю из всех углов… Находя по запаху!       — Может, я так территорию мечу?       — Ты меня уже тогда пометила. Продефилировал по всему Щ.И.Т.у — всё, больше никто мне глазки не строит, хвостом не вертит.       — Так, а кто это строил-вертел? — оживляется Романова. Против самих дамочек она ничего не имела, а вот на счёт ответных реакций…       — Да половина женского персонала, вторая — гонится за Роджерсом.       — Это я в курсе. Прям первые мужики на деревне, - усмехается Нат, не желая торкать тонкую мужскую организацию - далеко не все дамы преследуют этих двоих, и вообще кого из персонала.       — За тобой бы тоже бегали, но мужики тебя чот боятся. Это я отбитый попался. Кстати, на правах торжественного дня, — с этими словами он стягивает с Романовой штаны, опускаясь при этом на колени, и прикладывается губами к шраму. Проведя напоследок языком по зарубцованной коже, он, как ни в чём не бывало, встал и поковылял на кухню.       Нат же остаётся в обитом репсом кресле, осматривая выдержанную в тёмно-синих и коричневых тёплых тонах комнату, и думает о боязни. Верно. Рамлоу всем напоминает нечто среднее между побитой жизнью псиной и замершим перед нападением волком. Но если положить руку на сердце, его родители, чем бы не руководствовались при придумывании имени, угадали на все сто. Когда она читала дочери Бартонов «Рэдволл», то в тамошних ребятах видела одном зверином лице конкретную человеческую морду. Барсук первостепенный, прям таки то, что написано на этикетке. С той лишь разницей, что настоящие, невыдуманные барсуки притворяются милыми, и только когда заденешь они внезапно готовы откусить тебе пол жопы. Рамлоу тут душой не кривил, там по одному взгляду было ясно, что достаточно одного «Фас» чтоб откусить вам всю. И да, этот «Фас» вполне может идти от него самого. Сам себе ж командир.       Правда, сейчас этот командир вынужден ходить по струнке. На днях Романова чуть ли не опечатала здесь всё «лишнее», ограничившись тем, что сунула свой, горячо любимый Рамлоу, нос во все тайники. Ну, как тайники, просто укромные места, в особые, личные тайники Нат из солидарности не лезла (по официальной версии). Чтоб случайно не наткнулась (а Вдова из тех, кто по случайности и в бункере Пентагона окажется) на запретные хранилища, Брок дал чёткий список всех мест-заначек, в которых есть всё, что попадало под врачебный запрет, не утаив ни одной.       Алкоголь и сигареты она не конфисковала, просто запомнила, что, сколько и где, чисто для проформы. А вот все гантели и прочий инвентарь, не подходивший для курса лечебных физических упражнений, был изъят.       С содержимым холодильника было ещё легче: ещё до очевидных слов врачей о диете, Наташа с небывалой хозяйственностью выкинула всё с полок — начало подтухать. А все вредненькое и долгохранящееся съела сама. А перед выпиской ещё и убраться решила, правда запал потух быстро и половину почти всего, что она намела с пола в кучку, в итоге было заметено под шкафы или ковёр, причём старательно запихнуто как можно глубже, чтоб, когда пола опускалась, поднявшимся ветерком ничего не смело. Главное чтоб Броку в башку ничего не ударило, чтоб начать шарить, где не надо.       — Слышь, мать, вот ты меня в чаморошные записала, на козлиную еду посадила, так что теперь помогай! — вопит из кухни Брок, домыв всю зелень.       — Я уматываю, — закатывает глаза Вдова, и, тем не менее, идёт в кухню. Нет, серьёзно, она с ним тут свихнётся. На его пенсионерской диете без острого, жаренного и кофеина она не продержится, никто не продержится — просто сейчас Рамлоу не просто слабее, а намного слабее её, и выбора просто не имеет.       Каждый готовит себе сам — привычная практика в этой стране, но под этим подразумевалось то, что каждый и ест то, что хочет сам. А поедать что-то вкусное, когда товарищ давится диетой, как-то совсем не по-советски. Втихаря хомячить тоже неудобно.       Это не первые подобные ранения у Брока (но первое с тех пор, когда он «задружил» с русской), но каждый же раз как в первый и каждый раз максимальное психологическое отторжение. Потому бубнел он на полную, что ещё больше понижало желание Наташи тут быть.       К счастью, и не особо надо было. Весьма состоявшиеся взрослые личности, привыкшие жить сами с собой, им вообще было трудно притереться друг к другу. Особых трудов стоило отучить Рамлоу выносить ей мозг путём докапывания а-ля «Нат, а Нат?», каждый раз, когда она в что-то сильно погружалась. Но, даже находя компромиссы, даже спустя столько лет, они не спешили съезжаться, и далеко не из-за мер безопасности и конспирации. Просто оба продолжали свято верить в «Чем меньше видимся…».       Пару дней она перекантуется здесь, а потом ей намного легче будет просто время от времени прикатывать на байке и проверять уровень алкоголя в бутылке, обнюхивать пальцы и квартиру в целом. Но по большей части она верила, что встречается, а что куда важнее, подпустила к себе не имбецила, потому особый контроль не нужен, да и не схватит он шок, если один разок переперчит варёную курицу. Но всё же банка со специями вызывала сомнения...       — Ну, давай, как там твоё кроличье меню готовить, — становится она рядом с Рамлоу. Щетина вернулась на своё место, правда волосы, хоть и были разок Наташей обстрижены прямо на больничной койке огромедными ножницами, сейчас всё равно уже отросли длиннее обычного, и чёлка падала ему на лоб. Виски обкорнать, челку оставить — и идеально. И ещё более палевно.       Брока сняли с очередной серии препаратов, и что-то болючее вкололи в зад, когда пришла Романова с новой причёской.       — Ох трында, дорогуша. Или у меня галлюцинации?       — Пых-пых! — делает она движение, похожее на активацию зажигалки. — И вообще начинаю подумывать о том, чтоб носить шлем.       Волосы обгорели, чудом не задело лицо и ухо, всё остальное защитил костюм. С одной стороны идея асимметричной стрижки её привлекала, с другой была ещё одна покруче. А главное давно хотела. И если вдруг закинут на разведку и допросы, и слишком экстремальная для консерваторов прическа покажется хардкорной, наденет парик и не парит.       Она окончательно выстригла себе оба виска, оставив лишь пышный хохолок.       — Давай мы, б*ть, просто уже поженимся? Отхерачим немного вибраниума от щита, переплавим в кольца, чёрную фату достанем.       — Не ты один ходишь с такой причёской.       — Но я один из немногих, что трусь рядом с тобой.       — Подружки!       Со стоном Брок откидывается на подушку:       — Подстриги Стива.       На Стивовы волосы так никто и не покусился, но Романовой настолько понравилось с новой стрижкой, что отращивать или подстригать её она и не думала, разве что немного отрастила чёлку. И она сейчас тоже падала на лоб.       — Мы как придурки, — сдувает сейчас Брок рыжую прядь назад.       — Ты как придурок ходил всё то время, что мы знакомы.       — Когда один нормально, когда пара — это уже херово.       — Да ладно, признай, ты просто не терпишь покушение на свой стиль, — тыкает его локтем в бок Романова. Причёску она так и не сменила.       Из больницы его, конечно, выписали, но больничный ещё не кончился. То есть…       — Повторяю для идиотов — на задания нельзя!       И на бумажную работу не сведут. Это Вдова могла спокойно возиться за столом, пропуская через себя тонны информации, а Броку что делать? Он навыки письма прокачивал только при написании отчётов. Так что во имя моторики, он собрался таскаться в штаб-квартиру хотя бы чтоб пострелять. Но как же он обалдел, когда узнал, что бумажной работы-то завались.       — Роллинс, мразина!       Тогда спросонья Броку померещилось, что на Джеке гипс, нихера, бандаж при растяжении. А значит в «поле» его вышвырнули быстро. И как было сказано, он стал исполняющим обязанности командира. Командира, которому нельзя на вылеты. Говоря прямо — оба махнулись местами.       Теперь Роллинс горланил приказы, а Брок погружался с головой в жижу Джековской повседневки. Он обещал себе, что теперь будет относиться к подчинённому терпимее, но сейчас ему о-о-очень хотелось расстреливать всё что движется, а то, что не движется — двигать и расстреливать.       Чтобы все были живы и здоровы, Рамлоу выбил для себя ненормированно-нормированный график: в сутки он отрабатывал определенное количество часов, но когда начинались, заканчивались эти часы и вообще, число и длительность перерывов между ними — решать ему. Когда мог он подстраивался под прилёты Романовой с заданий. Не всегда у тех шло как по часам, потому и не всегда он дожидался. Вообще хорошо, что Щ.И.Т. в режиме 24/7, и вход на тренировочный тир круглосуточный.       Так что, если не дожидался друзей, он шёл успокаиваться в тир. В основном везло в том, что там он был в гордом одиночестве, редко когда деля территорию с коллегами, новичками или офисным планктоном из бухгалтерии, IT, медиков и прочих отделов — им было разрешено тренироваться, типа лишние резервы на случай чего. Но лично Рамлоу считал, что если Щ.И.Т. обратится к этим в случае экстреннейшей трынде, то и масштаб звиздеца будет настолько впечатляющим, что даже НЛО не сгодится.       Сегодня был денёк особенный — Шумный день. Даже такие старожилы типа Нат, понятия не имели, почему всё припадало на один день: инвентаризация (без предварительного опечатывания кабинетов, хозяев просто на время вышвыривали, а потом докапывались за каждый винтик), архивация всех отчётов, СТО всего, что движется — от машин до квинджетов, тестирование всей техники и электроники, да мать же ж вашу, проверка пожарной безопасности, работа сирены, только что не ремонт. Хотя о чём это они, пару раз за этот день умудрялись устроить нечто вроде учебной тревоги. В общем, сюда домешивалось и СТО в плане специальной теории относительности во всей красе.       В подобные дни, не имея права слиться из здания, Брок запирался в коморке в компании беруши и вай-фая. Но сейчас он был полностью впряжен в это дерьмо, частично (ладно, на процентов семьдесят) скинув всё на Роллинса, но всё же умотать в первую незанятую кем-то подсобку не вышло.       Все бегали, орали, ругались, чуть ли не дрались, были практически дезориентированы.       — Обожаю это, у них всех словно с десяток пчёл на заднице! — хлопал в ладоши Брок. Хаос как он есть, а порядка без боли не достичь. В конце дня будет полный катарсис.       — Тебе всегда чужие страдания нравились, - не открывая глаза бурчит Романова, то облокачивая голову о его грудь, то заваливаясь на плечо, как на валик.       — Потому и липну к вам — вы сплошной томик трагедии.       — Это было грубо, — но она была слишком сонная, чтоб отправлять мужчину обратно в медпункт. Сглаживая углы (хотя по сути, Нат действительно шутку оценила), он гладит её по волосам. Они были в лифте, который вяло, с перерывами — проверка, по протоколу вообще можно было в этот день только по лестницам ходить — ползли вверх. Наконец добрались до кабинета Вдовы, где лежала сменная одежда. И снимая комбинезон, женщина умудрилась застрять ногтем в замке.       — Серьёзно? — поднял бровь Рамлоу, глядя на то, как шпионка, скидывающая на раз наручники и выпутывающаяся из веревок, безуспешно боролась с «собачкой».       — Нет, розыгрыш, неделю репетировала, — крысилась русская, наконец вырываясь на свободу.       — Поработай над диалогами.       — Это пантомима. Ты чё? — спросила она погодя, глядя на зависшего с папками Брока.       — Просто не помню, чтоб ты по штабу в майке рассекала, — даже он себе такое не позволял.       — А должен был сказать, что просто завис, глядя на то, какая я офигенная. Бесишь меня сегодня.       Но как обычно, Наташины шуточки близко ходили с истиной — Рамлоу любил её майки и футболки. И когда она в костюме тоже, очень. Но особо об этом не распространялся, они вообще на такие темы особо не говорили, разумно пытаясь принимать все как данность.       Дальше беготня, даром что двадцать первый век и передовая мировая организация, всё равно надо было поднимать зад и бегать из кабинета в кабинет. Автоматизация, ты где, аууу!       С рук на руки ходили документы, папки, коробки, документы на подпись, кейсы и контейнеры. В один такой заход Брок не понял, как у него в руках оказалась тридцатилитровая баклажка для кулера. А потом и глазом не моргнул, как из рук баклажку вырвала Нат.       — Да я что, теперь и сраную баклажку не могу донести?       — Да, пока не увижу заверенный акт о твоём успешном прохождении комиссии по профпригодности, — гневно шипит она, прижимая ёмкость к боку, словно горячо любимое дитя.       — Да до проверки ещё дохрена!       — Тем более, хрустальный мой, закрыл хлеборезку и смотри под ноги.       Пререкаться с Вдовой себе дороже, если психанёт, то потащит на руках и его самого не пикнув — это рыжее чудовище прокачалось и теперь жмёт от груди все триста.       Она, конечно, матерится, шипит, дерется, командует, придирается и подкалывает, но, по сути, трясётся над ним и Стивом только так. А страшнее злой Романовой, только Романова, спешащая причинять добро и наносить ласку. Лучше не нарываться.       Они идут молча и Наташа легко подбрасывает и жонглирует баклажкой, как сумочкой. Из открытой двери прямо перед их носами пролетает кадка с растением, и слышатся вопли. Затормозив, Романова с Броком опрометью кидаются вперёд, пока ещё что не швырнули. Из двери напротив вылетает офисное кресло. Вообще, всё в пределах нормы — в Шумный день звереют все. А потом мирятся. Потому особо оптимистичные сотрудники называют этот день мини-апокалипсиса Предпохмельным деньком.       И от мысли, что когда завтра почти все сотрудники буду в гавно, сам Брок будет как стёклышко, вызывали внутренний крик. Он и Роджерс, который всегда в стекло. «Отлично, будем с ним на пару тащить нестоящую на своих двоих РоманоФФ домой».       Упомяни чёр… святошу. Идёт. Узнав куда именно, Наташа решила что так сподручней и перекладывает ношу (и буквально и переносно) ему, даже перекидывает. Он легко ловит баклагу на ладонь, а потом одной рукой начинает её подкидывать и переворачивать.       — Ненавижу вас, — цедит Брок, походу единственный, кто ненавидел идеалы.       Разминувшись, они спешат по разным направлениям и наконец, когда немного страсти поутихли, Нат по служебной лестнице добирается до цокольного этажа, где так же была и химчистки с мирно шуршавшими стиралками. Мягкое освещение, резкий запах крови с порошком, самообслуживание и тихая, как в ужастике, музыка из динамика. Закинув вещи, Романова садится на машинку сверху. Только сейчас Брок заметил, что она так и не смыла копоть с щеки.       — Может, пойдешь, умоешь мордень и по домам? Тебе надо поесть и поспать.       — Сама знаю. Дай мне просто повтыкать в пространство.       — Что-нибудь принести?       — Не-а.       Вообще ей хотелось утопиться в кофе, но она не настолько жестока. Она пыталась продержаться для интереса на новом Броковском рационе, ещё пока он был на больничной койке и буквально выгрызал у врачей право самостоятельно плестись до уборной. К безвкусной пище она относилась весьма стойко, но без кофеина по доброй воле — это уже перебор. Так что к этому времени Рамлоу уже было или пофиг на всё, или он подожжёт торговый автомат.       Но главное ей надо прийти в себя. После задания ей этого сделать не дали, а Наташе порой надо о-о-очень сильно зависнуть, это важнее чем умыться или перекусить. Рамлоу это знал, потому быстро уматывает, глянув на таймер, чтоб знать, когда достирает, но не факт что агентка будет ждать всё это время.       — Романова? — спускается он снова в химчистку, где Вдова продолжала сидеть на трясущейся глыбе, раскинув ноги по бокам одной из граней. По ней же стекала бежевая струйка и на полу были похожие пятнышки — кто-то додумался пить кофе при отжиме сидя поверх стиралки. Хотя расплескаться могло и раньше, судя по тому, что женщина куда-то дела майку, оставшись в одном чёрном лифчике с кружевной окантовкой.       — Ты до сих пор крякаешь!       — Давай я угадаю, кто произносит твою фамилию просто идеально?       — У нас с тобой очень скучные викторины, ты не находишь? — выкидывает пустой стаканчик в мусорку Нат, спрыгивая. — И вообще, судя по всему, переименую я тебя в телефоне из «барСУЧКА» в «Бешеную утку».       Неловкая тишина, оборвавшаяся сигналом, завершающим стирку, и напоминающим парные выстрелы. Теперь уже Нат давит на тапок.       — А НУ СЮДА ИДИ! — кидает Рамлоу следом, пытаясь перехватить эту заразу.       — Тебе нельзя бегать, — сворачивает она, не особо разбегаясь. Лёгкая трусца ему по идее не навредит. Вообще, вокруг никого не было, потому шпионка даёт себя догнать. Пока её теснят к стене, она кладёт руку Броку на грудь, оценивая, насколько сильно колотится сердце.       — Я утка? Я утка?! Я тебе покажу утку! — щекотал и щипал он Романову, параллельно зарываясь носом в её шевелюру на макушке. Он прижимает ладонь к Наташиному лицу, целуя в выстриженный висок. Это же ненормально. Брок сам это понимал, но он чуть было не получал кайф от человека. Это не было одержимостью, манией и прочим нездоровым проявлением психологических привязанностей и подобного, он не был достаточно травмирован для этого. Как говорится, закалён, но не сломлен. Ему просто впервые было очень хорошо с кем-то, помимо себя самого.        Нат той же породы. Её калечили физически и морально, снова и снова, ковали и перековывали, и сделали одну большую ошибку. Не разобрались до конца в той же самой психологии и в каком-то смысле в физике. Ведь как там говорят, закон сохранения массы? Энергии? Это только ниндзя приходят из никуда и уходит туда же.       Всё остальное не исчезает и просто так не берётся.       Если ребёнка шпынять и растить в «холоде», он растет монстром. Их так и растили, но перегнули палку. Дав девочкам сдружиться, они в итоге хотели ещё сильнее утащить их на дно кошмаров, но вместо этого дали оружие. Они росли вместе, они общались и взаимодействовали, они сочувствовали друг другу, понимали. Они были жестоким, они были хищницами, но, будучи вместе, сохранили хоть что-то похожее на человечность в своей сердцевине. За эти капли они боролись, сколько могли, и сколько позволял инстинкт самосохранения.       Под конец всего Романова осталась человеком, измотанным, раздолбанным, выжженным, но человеком. Морально закупоренная, она умудрилась воссоздать и сгенерировать в этой стеклянной тюрьме свою экосистему. Она была сама себе кислородом и питательным элементом. И то, как она тянулась к Броку, не было чем-то болезненным.       Но и здоровому человеку нужно тепло и покой. И вот Брок Рамлоу был её тихой гаванью.       Наташа не спала, смотря в распахнутое окно. Сбоку горел ночник - подобным вещам в квартире Рамлоу она уже давно не удивлялась. Было жарко, тихо шуршал вентилятор. Одеяло было скомкано и бесславно скинуто на пол, дав дорогу тонкому покрывалу, которое тоже не особо жаловали.       Романова легонько проводила пальцами от плеча до ладони Рамлоу, поглаживая сухую, смугловатую кожу, пробегая пальцами по выступавшей венке и вертикальной строке иероглифов. Подобные портаки она не любила, бездарный перевод кожи.       Сам Брок был в полудрёме, когда чужие пальцы касались его, он инстинктивно сжимал ладонь.       — Хватательные рефлексы в норме.       — У меня всё в норме. Настолько в норме, что я им там на проверке профпригодности всё разнесу.       — Не заводись. Меня уже задрала эта пластинка.       — Давай я тебя запру в комнате неделе так на три. По другому запоёшь.       — Да, тебе. Потому что запер ты. А в твоих страдашках я ни при чём. Потому хватит мне плешь проедать.       — Ага, вижу, как шёрстка поистрепалась, — бодренько переворачивается он на бок, чухая короткие рыжие волосы на висках. Нат их выстригла ещё короче, и теперь они тоже потрескивали, как щетина.       — Да спи ты уже.       — Сама ж не спишь, и мне не даёшь, — старался Брок примоститься плотнее. Устраиваясь поудобнее, Романова закидывает на него ногу.       — Слушай, я тут о чём подумала. Пока тебя снова на задания не закинули, и у меня особо важных миссий не намечается, может, развеемся?       — Междусобойчиком или компанией?       — По-правде говоря, нас зазывает Лора.       — Стоп. Ты меня считай, чуть ли не на знакомство с родителями зовешь? Ну, точно жениться заставят.       — Скорее вскопать огород.       — Ну, мы же в итоге подожжем сарай? А нажраться в тракторе? Уснуть в сеновале?       — Там не настолько уж деревня, но сено я тебе найду.       — Знаешь, как для очень скрытной и замкнутой шпионки, ты больно общительная и с переизбытком устоявшихся социальных и эмоциональных связей.       — Как для шпионки это действительно хреново.       — Вот потому я и рад, что совсем один.       Ну, вот, прорвало таки. И уже не заткнёшь.       — Да, но тебя всё равно могут прижать через меня. Или нет? — шутливо спрашивает Вдова, но ответ просто как хороший удар. Речь была, как оказалось, не о хвастовстве своей защищённости. Вовсе нет.       — Не-а. В том-то и фишка, меня некем шантажировать, чтобы заставить что-то сделать с тобой. Угрожая тебе, меня могут заставить сделать столько дерьма, что даже во мне совесть проснётся, но на тебя натравить не смогут. Никто же не заставляет убить человека путём угрозы… убить этого человека! Верно же? — неравно смеётся он. — А большего мне и не надо, мне главное не оказаться по разные с тобой баррикады.       От таких откровений обоим только хуже, но это уже давно было пора высказать. Романова молча обдумывает, пока, наконец, не обнимает его, крепко, прижимая к груди:       — Нас не стравят друг с другом. Я не дам.       Больше никакого снега.       — А я помогу в этом.       Столько матов, полных пьянящей радости и счастья, Щ.И.Т. не слышал давно. Как все поняли, Брок Рамлоу наконец закончил курс реабилитации, блестяще сдал все проверки и снова приступал к должности командира группы огневой поддержки.       — Угомонись, Стиву же плохо.       — ***, я *** просто ***хочу, ***, чтоб у этого *** пена из *** пошла!       Кэп с хроническим челодланием сидел за столом и ждал, когда у Рамлоу сядут батарейки. Да хрена, за такое количество времени он столько энергии накопил, что легче вышвырнуться в окно. Романова просто включила музыку в наушниках и ровняла пилочкой ногти.       — Когда-нибудь я всыплю ему ремня, — не двигаясь, Стив просто водит взглядом туда-сюда, отслеживая бешенные скачки.       — Да вы уже меня задрали! Вы не мои дети! — бьёт о стол рукой Наташа, выдирая наушник. — И шуточки «Я ему отчим» тоже задрали!       «Он тоже так делает?», — одновременно и искренне подивились мужчины, но как обычно, в слух сказали совсем другое.       — Ой ладно, он от твоей юбки не отходит.       — Маменькин сынок! — гневно рявкает Кэп. — Повзрослей уже!       — Да сколько уже можно? Может быть я уже хочу побыть ребёнком! — с этими словам Наташа бьётся головой о стол.       — Наташ, ну чего ты так? Он же твёрдый.       — Он же новый.       Первую секунду Роджерс гневно впивается взглядом в Рамлоу, на второй он уже вскакивает на стол и с него спрыгивает на командира. Который уже встал в стойку. Схлестнувшись, как два кота, они начали разносить кабинет. «Наконец перебьют друг друга», — надеется Романова, хватая свои манатки и убегает к Хилл.       Сколько можно быть самой взрослой? Сколько раз у неё за спиной шептались, называя «мамочкой Мстителей»? Почему она должна быть самой мудрой, разумной, отвечать за поиск компромиссов и примирение, смотрит на сотни шагов вперёд, пока остальные ограничиваются планом на сегодня-завтра и творят херню, агрессивно играя в песочнице?       Мария взрослая, и адекватная. Учитывая, что она ещё и человек, без костюма или апгрейдов на тело, то она куда практичней, продуманней и серьёзней. Да, иногда разговаривает с неодушевленными предметами, но кто так не делает? Они ещё и молчат в ответ — какое замечательное качество. Порой Вдова иногда хотела бы, что и Рамлоу на месяцок онемел.       Частично это и произошло в первые дни замены Роллинса. От наплыва рутины он прифигел, аж завис, крепко так, прям страшно стало. Подобные задачи для командира были из разряда нетривиальных, там думать надо и жопкой на одном месте усидеть — без тренировки такой навык не наработается. Но культурный шок прошёл быстро, началась буйная деятельность — эдакий офисный кататоник. Одним словом:       — Почему я не завела кота, Мария?!       — Я тебе говорила, давай купим домик, заведём рысь, чтоб она без нас питалась, — кивает Хилл, когда они ехали в лифте. Она уже давно отказалась от всей этой байды — работа занимала всё время, практически была жизнью. Всё остальное, что можно было уместить в оставшееся промежутки между звонами будильника плохо сочеталась с кем-то, кто требует для себя всё внимание и вопит, как много этого самого времени она тратит на себя.       Лифт замирает и дальше не идёт. Как такое вообще тут могло произойти неясно, разве что Рамлоу что подкрутил. Но агентки народ не гордый, и начинают пить прямо здесь, не покидая здание, пока Хилл была на прямой связи с несколькими отделами.       Причину обесточивания искали долго, греша на хакеров, шпионаж, диверсию и саботаж, заговор, конец света, ГИДРУ, пьяных электриков, пока не вытащили ударенного током, но выжившего енота у главного электроузла.       — Да как так?!       — Реактивная тварь, — уважительно присвистывает Рамлоу, стоя с разбитой чуть ли не в хламину рожей. Кэп выглядел получше, но тоже не цвел, не пахнул. Медики первым делом кинулись обрабатывать животное, нехотя уделяя внимание солдатам. Они что-то быстро вкололи Броку, какую-то экспериментальную херню, от которой синяк рассасывается до того, как начнёт набухать.       Устав запрещал держать животное, потому так и не начался бой между отделами за право держать у себя зверёныша в качестве талисмана. Успокоившись, все запоздало вспомнили, что надо бы включить лифты и вернуть вентиляцию в прежний режим работы. Ведь, если происходило нечто подобное без каких-либо обоснованных причин, запасные генераторы включались уже через три минуты, но по правилам объявлялся карантинный протокол, блокируя все ходы-выходы, в том числе останавливая лифты. Вместе с тем до Рамлоу с Роджерсом доходит и то, что и Вдова может быть в Щ.И.Т.е.       Стив раздвинул створки лифта, а Брок выволок в конец пьяных барышень до того, как здание «откупорилось». Капитан отвез Хилл к ней домой, командир шпионку закинул на её же квартиру, енота решили бандеролью отправить к Бартону, но пока посадили в клетку, постелив какой-то бежевый коврик - то ли с пола в тренировочном зале отодрали, то ли кто таскал на работу коврик для йоги, - и до утра оставили в ремонтном отделе. Они там вообще света белого не знают, варятся в своей атмосфере, Рамлоу даже хотел выдать зверя за человеческого ребёнка.       — Отвечаю, они купятся!       — Они-то купятся, но потом будут искать «родителей», когда это дитё вынесет половину их склада.       — Если поделится половиной стыренного добра, то я готов его усыновить.       — Или удочерить. Смотри, какие реснички, — высоко поднимает Капитан животное.       — Что, проснулась, алкоголичка? — забирается на кровать Рамлоу, упирается коленями по обе стороны от Наташиного туловища, и нависая над ней как совесть.       — Уйди вон, — переворачивается на бок Наташа, накрываясь с головой.       — Но вроде мы договаривались, что вчера мы должны были набраться и на бровях приползти домой.       — Я же сказала, выбесил! Стива бы взял.       У Хилл был свой праздник и от того временный склад «горючего» в кабинете. Все это вынести и донести до нужного времени инцидент не дал, но не пропадать же добру.       — Он занудный.       — Ага, но чего ж вас иногда друг от друга не отлепишь? Сколько там раз он таскался к тебе в больницу?       — Глумился.       — Только когда принёс букет.       — Иди завтракать, — он решил не рассказывать, как запихнув агенток по машинам, они с Роджерсом на пару приехали ночью в супермаркет, затариваясь час, чуть снова не передравшись.       Нат спала в том же, чём её принесли, и теперь хочет переодеться. Домашние вещи где и всегда там - аккуратной стопкой на стуле. Поверху серая майка, сложенная как на прилавке магазина, и всё это придавлено пистолетом в наплечной кабуре. Свалив как было одежду, Наташа переодевается в гостевую, оставив пистолет в спальне, и идёт на кухню.       Наконец не курица с цветной капустой в пароварке, а картошка на сковородке. Причём чтоб прям до чёрной запечённой корочки по ободку.       — Дорвался, да?       — Глуши рассол, милая, сегодня вечером мы напьёмся, а потом сделаем кросс!       — Ох, эти радости простых смертных.       — Еще слово и регенерация тебе не поможет.       — А что ты мне сделаешь?       — Например, это, — опасливо держит он открытую банку рассола над раковиной.       — Но-но-но!       За раз Романова выдувает половину содержимого.       — Как там твои мозгожопы, зацвели?       — Да, давно. Так ты их точно поливала?       «Живые камни» действительно напоминали гибрид этих двух противоположных по функционалу органов. Просто вселенская гармония ин и янь, но, разумеется, Нат не преминула намекнуть, что у Брока организация мозгов схожая. Ведь имя его она обстебать что-то забыла. А гармонию восстановить надо.       — Да поливала, задрал уже. Зануда, ещё на Стива бочку катишь. Кстати, вчера разобрались, кто кому папочка?       — Да. Ты наш папочка, ну уж прости.       Очередная встреча русского лба и норвежской столешницы.       — Ну, На-а-а-ат. Мы обещаем вести себя хорошо. И при тебе не ссориться.       — Я вас обоих сдам куда-нибудь.       — А ещё мы же не просим подтирать за нас сопли, и друг с другом мирить. Мы, знаешь ли, тоже взрослые мальчики.       — И скорее я ваш батя, а не папочка.       — Тогда уж мать.       Родина-мать. Если без приколов, то так и есть — Рамлоу особо к своей стране или ещё какой не привязан, он не звёдно-полосатый Роджерс. Он холоден к системе, холоден к закону, холоден к человечеству, и порой вообще не знает, чо делает на стороне героев. Деньги платят и там и там, стрелять можно по людям и там и там, адреналина завались будет по обе стороны, особо друзей нет здесь, и не начнёт искать на другом берегу. Просто он ищет местечко потеплее: сначала оно нашлось в уличных бандах, потом зигзагом — и сразу в армию, там выше-выше и Щ.И.Т. Вклиниться в ГИДРУ? Интересный вопрос, в конце концов в жизни надо многое попробовать, правда, становление террористом лучше оставить на потом ввиду избыточного уровня естественного отбора. Но всё равно не удалось — замотался с этой Романовой, вообще не до того стало. И вот он на всё том же месте, всё ещё со сносной репутацией. И свято верит и надеется, что не предаст Романову так же легко, как всё остальное. Да, Брок Рамлоу определенно еб*тый.       — Ладно, хрен с вами, уродами. Долго ещё?       — Да я только поставил, и что-то она…       — Ты для варки картошку, что ли кинул?       — А есть разница?       Закатив глаза, Наташа уматывает из кухни и когда возвращается, шары уже закатывает Брок:       — Серьёзно?       — У меня под музыку и съестные запахи работа идет лучше.       Блок питания полетел, развинтиться его Вдова развинтила ещё позавчера, греша на поломку в первичной цели, но всё за починку не берётся. Прежде чем ковырять транзистор с конденсатором, она долбанула о стол справочник с картой напряжения, начав тестировать диодный мост.       — Я так понимаю, есть будем на кухонной тумбе.       — Мешай молча, за тобой я особо тяги к этикетам не наблюдала. И сделай громче.       — Дай насладится шкварчанием! Я ждал подобных звуков больше, чем автоматную очередь, — но долго ломаться у него не вышло, и вот он крутит колёсико. Он видит, как Нат покачивает головой в такт, бесшумно постукивает ногой, и, он мог поспорить на продление диеты, что она так же беззвучно и подпевает. Ох эта дурацкая привычка садиться к нему спиной!       — Эй, не переключай эту!       — Ненавижу инди-рок! — морщился Рамлоу, пока по залитой солнцем кухне расползались мелодии «Electric love».       — А я эту песню обожаю, — Романова пританцовывает уже со всю.       — Надеюсь, это не какие-то подлые намёки на то, когда я тебя нечаянно на миссии шокером бахнул?       — Не-ее-ет, — клятвенно уверяет Нат. — Но да, текст песни так себе. Хорошо что я могу «отключать» свой транслейт-переводчик.       — Ах ты билингвистическая хитрожопая сво… Опа, — сбивается с мысли он, когда Наташа встает у него за спиной и разворачивает, пытаясь увлечь в танец. — Не-не-не, я не танцую.       — Давай отсеку то, что мешает и… — крутит та плечами и бёдрами в такт музыки.       — Я, правда, не умею.       — Косу тоже не умел, а сейчас колоски плетёшь только так. Не ломайся, скоро песня кончится.       Она ведёт, аккуратно направляя, но Брок всё равно умудряется задеть то стол, то стул, и всё рыпается помешать картошку.       — Нет-нет-нет! Определённо нет! Я не настолько отбитый! — всеми фибрами души противится он, когда шпионка хочет его закружить. Но как нежно она держит его за кисть, пытается направить, касается поясницы. Ну, уж лучше бы он тогда выкинулся в окно и получил пулю от РоманоФФ вдогонку!       — Неправильно ты это делаешь, — с этим словами Нат грациозно отдаляется, на расстояние вытянутых и высоко поднятых сцепленных рук и так же плавно «заворачивается», оказавшись спиной к командирскому туловищу, пока его рука перехватывала её вдоль плеч. — Вот так надо.       — Не запомнил, ещё, — а он начинает втягиваться.       Под конец картошку они чуть не спалили, нужный диод починили, более или менее как идти в танце Брок научился, а Романова, вспомнив о злосчастных колосках, решила продолжать выбривать виски, но отращивать волосы на макушке, чтоб заплетать косу. Ну да, Щ.И.Т.у ж только валькирий не хватает…       А енота Хилл забрала.       В этот раз на второй день после завершения задания, первого по выписки с больничного, Рамлоу опять проснулся не в том месте. Ну, совсем не в том месте.       — Та-ак, ладно, в данном случае свежий фингал лучше, чем следы лобзания, — заключает Брок, садясь на Стивовом диване. Сам Роджерс возился на кухне, рассеяно махнув гостю рукой. — Так, мужик, как я тут оказался и что тут делал?       — Да, завалился вчера ко мне в окно, пьяный вдрызг, замуж звал, в руках — выдранный куст. Спасибо, что не дерево-саженец, — сделал поклон в пол Капитан.       — А ты чо?       — А я яблоню люблю. И Родину.       — А Романову?       — И Романову. А тебя не люблю.       — Так, а, правда? Что было-то? Я ваще нихрена… Спасибо, — берёт он кружку дымящегося кофе.       — Короче, сейчас будет та версия, что застал я. Не седей, она короткая. Ты реально влез в окно с воплем: «Чо-кого, сучара?!», споткнулся о кресло, загадил ковер землёй с корней.       — Ну, хоть не нассал…       — Ой, ну спасибо за великодушие! Дальше твой бубнёж я не понял, как и не понял, кому это из нас за девяносто? А потом ты пошёл в ванну, посадил куст в унитаз, вернулся и отрубился на моём диване. Я уже, так и быть, не стал хвастаться за ремень, - кивает парень на сбитый кольцом пояс лежащий на журнальном столике.       — Стоп. Твоя версия? Есть ещё какая-то? Ну, кроме моей.       — А ты угадай!       — Нат?       — Нат.       А Нат никого не трогала, сидела в квартире, когда в дверь забарабанили так, словно по ту сторону был трудолюбивый баран. Чисто на всякий случай, она накидывает броник, берёт глок и идёт встречать гостей. Гребаный Брок.       — Какого? — такой перегар мог даже её сразить. Уже какой год Брок редко напивался отдельно от Наташи, хотя её бухенькую на своей плечах трезвенника таскал не единожды. Сейчас этот идиот торжественно попытался вручить "букет", что-то восторженно лепетал, отдаленно напоминающее любовное признание и высказывания нецензурных восхищений. Что конкретно или Романова не разобрала или просто не рассказала Стиву, но как итог — закатанные до такой степени глаза, что сделала оборот во все триста шестьдесят, фейспалм, ответный мат, и пожелание проспаться, перед тем как захлопнуть двери. Правда она тут же открылась, чтоб хозяйка могла швырнуть куст в рожу ухажёра.       — А как и зачем ты пробрался от её квартиры к моей — я вообще не ведаю! - разведки руками Стив.       — Я тоже, но не удивляюсь.       — Ладно, давай в темпе, нам на работу. С Нат где-то по пути пересечёмся.       — Скажи ещё раз «Романова».       — Романова.       — Да ты скотина идеальная! Странно, что я, а не ты…       — У нас с ней свои отношения, не гунди.       Скоро они уже были в Щ.И.Т.е, ехали молча в лифте. Броку опять на пару этажей раньше.       — И ещё, хватит уже называть её «матерью»! Ей не нравится! Ну, или хотя бы прибавляй «драконов».       — Если бы ей не нравилось, то я ф с тофой воф фак сейфас расхофафивал! — старательно шепелявил Рамлоу. — А раз зубы ещё мне жмут — значит всё в порядке… Она правда подписала меня «Уткой»?       — Что? Кем? Я думал, ты у неё забит «Рамлоу».       — Ну, правда.       — Без понятия, — держал морду Роджерс, но когда командир вышел из лифта, прошептал, — Барсик.       — Что?! — он кидается к лифту, пытаясь раздвинуть створки, но быстро получает щитом по рукам. — Мои лапки!       Стойко игнорируя офанаревшие лица сотрудниц, Рамлоу укатывает в закат.       А через недельку таки к Бартонам. Согласиться стоило только ради Роджерса, который обхаживал молодую яблоню, и Романовой с варяжским причесоном и топором в руках. А за каждое выкрикнутое на хмелю слово она с командира спросила, когда Лора с Клинтом попрятали детвору, в том числе енота и Стива. Сэм с Марией остались послушать, до первого прилёта поленом в голову.       По округе (и не только) ещё долгий вечер (и многие-многие годы) на все возможные интонации и случаи жизни разносилось:       - ЗНАЕШЬ ЧТО, РАМЛОУ?!