Not about angels

             

      Но это просто рубеж, и я к нему готов. Я отрекаюсь от своих прошлых снов, я забываю обо всем, я гашу свет. Нет мира кроме тех, к кому я привык и с кем не надо нагружать язык, А просто жить рядом и чувствовать, что жив.

                    В Такоме плюс десять, и я ненавижу эту десятку, потому что не понимаю, как можно выживать в таком климате, обманчиво-влажном и постоянно меняющемся: еще вчера ночью шел дождь, сегодня же за окном этой крошечной каморки ярко светит солнце.              Семь утра — время, когда за пределами комнаты начинает кипеть жизнь: слышится топот ног, девичий смех, визги и шум, от которого не захочешь — проснешься.              Душевых кабинок десять, на этаже двенадцать комнат, в каждой из которых по две обитательницы; и вот сейчас эти двадцать две девушки бегут принимать душ, чистить зубы и умываться.              Двадцать две — это не считая меня и моей невидимой соседки, которой просто не существует, потому что по иронии судьбы мне так никого и не подселили, хотя обещали сделать это сразу в августе; но сейчас уже конец сентября — и я по-прежнему одна.              Как и всегда.              Среди разношерстных компаний людей, объединенных по какому-то общему признаку, — цветноволосые гики, инженеры с их ультратонкими ноутбуками, любители театральных драм с кипами книг или просто поклонники ретро — я все равно не нашла места для себя.              Плевать.              Я принимаю душ позже всех, но прихожу на пары самой первой — во внутреннем дворике мое любимое место у круглого, бесконечно функционирующего фонтана занято командой спортсменов, что-то активно обсуждающих перед матчем, а завтракать мне совершенно не хочется.              В аудитории солнечно и просторно, и запах свежепроявленных фотографий из лаборатории щекочет нос.              Занятия начинаются в девять: это закон, в девять ты должен сидеть в аудитории, после дверь закрывается и никого больше не пускают, но сейчас уже без десяти, а я все еще одна.              Запыхавшись, в аудиторию вбегает Кейт — светлые волосы собраны в небрежный пучок, льняное платье до колен, балетки с детскими застежками-ушками; Кейт — светлый образ этого места, одухотворенное существо, приносящее с собой горькие нотки ладана и травяного чая; ее комната напротив моей — и мы часто перекидываемся парой слов; но с такими, как она, проще молчать, чем говорить.              Нас, выбравших фотографию делом всей своей жизни, не так уж и много, от силы человек десять, не то что на биологии или физике — говорят, там в одной группе тридцать человек, а групп таких около пяти. Однако мы лишь часть огромного факультета современного искусства, собранные для того, чтобы изучать, снимать, работать с фототехникой.              В кабинет птицей впархивает Джульет с выбеленными волосами и ее разноцветные подруги — вот уж кто у нас краски этого места: тут и там мелькают зелено-красные вспышки их волос и слышится смех. Они садятся позади меня, достают смартфоны, и первое, что делают, — это селфи. Да, разумеется. Для них это так же необходимо, как для меня — дышать.              Алисса — воплощение неторопливости и безмятежности — заходит в кабинет под руку с Сарой. Они, кажется, выросли вместе — и безумно похожи друг на друга: полноватые, с цветными прядями в волосах, держащие зеркальные камеры; мне кажется, они наполнены какой-то своей, потусторонней, жизнью: я никогда не могу понять тему их разговора, но они здорово помогают мне с домашним заданием, если я ничего не понимаю; а еще Алисса сильна в оптике — на парах по оптической физике я стараюсь держаться рядом с ней.              Без двух минут в кабинете резко становится приторно-сладко и вплывает наша дива. Нет, Дива. Виктория Чейз собственной персоной — короткие светлые волосы, клетчатое платье до колен, острые шпильки, крошечная сумочка и ремешок от последней модели CANON через плечо. Она чертовски красива (этого сложно не заметить) — ровно настолько, насколько невыносима, по крайней мере, я никогда не видела такой квинтэссенции лицемерия, наглости и хамства в одном лице.              Хотя нет, постойте, видела.              В Прескотте.              Трудно сказать, кто из них с кем — Виктория с Нейтаном или Нейтан с ней; но держатся они почти всегда сообща, словно делят одну тайну на двоих. Нейтан — ходячая нестабильность: я только что слышала его смех, а сейчас он уже снова злится — кажется, на Кейт, занявшую его место.              Кейт осторожно пересаживается, стараясь не смотреть Прескотту в глаза — там, в глубине холодной синевы, скрывается чистое безумие.              Красный шарф, обернутый вокруг шеи Виктории, идеально подходит к алому бомберу Нейтана, только что (в очередной раз) пославшего каждого из нас к черту.              Пока я отвлекалась на Прескотта, в кабинет успели проскользнуть Кортни и Тейлор — очередная парочка лучших подруг: бывшая фотомодель и просто фотограф, одна из которых оказалась здесь благодаря таланту, а вторая — огромным деньгам своей матери.              Кортни вешается на Кита, Тейлор переговаривается с Юстином, и обе они в восторге от всего происходящего.              Два месяца занятий принесли нам больше двадцати лекций по нашей будущей профессии и столько же практики; и порой мне кажется, что моих знаний всегда будет недостаточно.              Мистер Хансен входит в класс, что полностью украшен в его стиле: на стенах фотографии в стиле «ню» и «артхаус», «городской пейзаж» и «фэшн-съемка», черно-белые и цветные, на выдержке и без, с идеальным ракурсом или без него вообще.              Стив Хансен высок, коротко стрижен, и у него огромные очки, сквозь которые он смотрит на тебя так, словно считывает всю информацию; именно он позволил мне работать с аналоговой техникой — пленочные фотоаппараты и полароиды. Впрочем, мы в любом случае с них начинали, уже потом переходя к вопросу «из чего вообще состоит эта вещь за шесть тысяч долларов у вас в руках, мисс Чейз?»              Его лекции интересны и пролетают всегда незаметно, и мы, «избранные десять человек», как нас называют на факультете медиаискусства, внимательно слушаем его.              Когда пришло время выбрать специальность, я хотела взять медиа и СМИ, наверное, мне показалось это важным, но потом — каким-то чудом, не иначе — мое письмо отправилось не туда, и я оказалась на факультете искусств по направленности «фотография».              Оказалось, щелкать затвором и искать нужный кадр — это немного не то, чему будут учить с самого начала; вот уже второй месяц мы слушаем и запоминаем много теории: от великих фотографов до всех имеющихся в мире жанров; а на лабораторных разбираем и собираем части фотоаппаратов.              Я кошусь одним глазом на Нейтана: его рука сжимает хрупкое колено Виктории до побеления костяшек; Чейз вздрагивает от боли и шипит. Интересно, это нормально для них?..              Нейтану я не нравлюсь — наверное, потому, что я не его уровня, но мне было бы интересно поговорить с ним: мне кажется, найти точки соприкосновения не так уж и сложно; в конце концов, фотоработы, выложенные на его персональном сайте, вызывают у меня что-то вроде легкого восхищения.              Да каждый из нас талантлив, на самом-то деле; закусываю кончик ручки и вывожу очередные инициалы в тетради. И с каждым мне хотелось бы познакомиться поближе, но я не могу.              Я просто не могу подойти и сказать: «Хэй, привет, я Макс».              А они — могут.              Однажды психиатр на одной из многочисленных проверок поставил мне диагноз, с которым я живу*; и теперь какие-то буквы в моей медицинской карте не дают мне права, например, посещать занятия по физкультуре. Вместо них я сижу в библиотеке и занимаюсь, или исследую университет, или — я безумно это люблю — провожу время у фонтана в крошечном внутреннем дворике: во время пар там всегда пусто и тихо.              Эти же буквы не дают мне подойти и сказать: «Привет, меня зовут Макс».              Хотя, казалось бы, это так просто.              Привет.              Меня зовут Макс.              Но за все два месяца здесь я смогла сказать это только Кейт, Уоррену с факультета ядерной физики и девушке из соседней комнаты.              Когда звенит звонок, я вижу ее первой — даже не вижу, чувствую: когда Рейчел Эмбер идет по коридору, все вокруг сияет и озаряется солнцем. Она целует в щеку Викторию и Нейтана, приобнимает Кортни, делает селфи с Джульет и смеется над какими-то дурацкими шутками.              Во внутреннем дворике Рейчел Эмбер садится напротив солнца, и оно жадно заглатывает ее фигуру, окружая жгучим ореолом, как будто бы она облита солнечным светом с головы до пят, и ее волосы, вызывающие восторг у многих, напитываются, наэлектризовываются этой энергией, превращаясь в тонкие солнечные нити.              Рейчел любят все: преподаватели, деканы, даже наш ректор, ее знают в ближайших магазинчиках, во всех общежитиях и греческих домах; когда Эмбер где-то появляется, мир словно кратковременно теряет рассудок и сходит с ума; влюбленные взгляды старшекурсников обегают тени впереди нее.              Я встретила ее самой первой, когда въезжала в свою комнату: она помогла мне с коробками, была невероятно мила, заправляя прядь длинных волос за ухо, и даже дослушала мое «привет, я Макс Колфилд с факультета фотографии».              Она поправила голубую сережку-перышко в ухе, сильнее загнув замок, и улыбнулась:              — Рейчел Эмбер, театральный факультет, твоя соседка. Стучи в стенку, если что!              И растворилась, скрылась, убежала.              Это был единственный раз, когда я почувствовала, что прикоснулась к золоту.              Сквозь тонкие стены по ночам я слышала, что она ночует не одна — не всегда, конечно, но в выходные точно; два голоса — ее, кошачий и мягкий, и другой, чуть грубоватый, но высокий; и я сделала вывод, что у Рейчел есть девушка. Или девушки.              Или Нейтан — потому что только что на моих глазах она снова привстала на цыпочки и поцеловала его в уголок губ, а тот даже не разозлился на такую вольность, хотя любому другому — я уверена в этом — откусил бы голову.              Кейт садится рядом со мной на резную скамейку и протягивает яблоко — кислое и зеленое, оно с легкостью помещается в ее ладони.              — Мне хочется кофе, — говорит она. — Но яблоки — тоже хорошо. Ты ведь не завтракала.              Благодарю ее, беру теплое, согретое ладонью яблоко и надкусываю — и правда кислое, но сочное; Кейт достает второе для себя, и мы просто наслаждаемся перерывом между фотографией и физикой.              Вспоминаю, что хотела спросить.              — Кейт, прости, если лезу не в свое дело, но кто твоя соседка по комнате?              Она сразу же улыбается.              — Брук с инженеринга. — Ее глаза прямо-таки сияют. — Она милая и называет меня своей Кейти. Правда, очень часто не спит по ночам, но мы придумали повесить штору, поделив комнату на две половины. И теперь никто никому не мешает. Хочешь, я вас познакомлю?              Киваю, да, хочу; мне неплохо бы найти себе еще несколько знакомых — просто для того, чтобы отклонить диагноз, доказать, что я могу что-то кроме «привет, я Макс».              Виктория уже успела переодеться — за пятнадцать минут, между прочим, — и полностью сменить макияж: ее ярко-фиолетовую помаду видно за десяток метров; и я слышу, как она рассказывает Джульет, что собирается надеть в пятницу на вечеринку у бассейна.              Вечеринка, вздыхаю я. Шумная толпа, крики, множество неизвестных людей, пива, сигарет или чего покруче-покрепче. Не для меня это, ох не для меня.              — Я словно старушка, — говорю вслух, и Кейт переводит на меня вопросительный взгляд. — Да я о вечеринке, про которую говорит Виктория. Думала о том, что мне скучно это.              — Мне тоже, — кивает Кейт. — Но я пойду, — внезапно добавляет она. — Иногда нужно вырваться из своего кокона, чтобы вспомнить, как комфортно в нем. Я думаю позвать с собой Уоррена. Как думаешь, он согласится? — Получив в ответ мой кивок, она продолжает: — Нам пора идти.              Каждая фраза Кейт — словно цитата из взрослых заумных книжек (и я сейчас не о ядерной физике), заставляет задуматься.              На физике мы работаем в смежных группах вместе с другими ребятами с этого факультета. Я быстро нахожу растрепанные волосы Уоррена, он хватает меня за рукав и тянет к себе. Отлично. Пара на проект найдена.              Мы рассматриваем линзы и преломление света, изо всех сил стараемся взглянуть на широкомасштабные спектры под другими углами, изучаем монохроматику. Уоррен полностью погружен в работу, я же витаю где-то в облаках — мне безумно хочется залечь в комнате с книгой и пролежать так сутки.              Неудивительно, что он дописывает все за меня. На мои попытки извиниться лишь отмахивается. Мы живем в разных общежитиях, но пообедать вместе на улице все равно можем, поэтому к двум часам дня я, Кейт и Уоррен садимся за деревянный столик у студенческого кафе, обсуждая прошедшую лабораторную.              — О, вот и Брук, я пригласила ее к нам, надеюсь, вы не против, — неожиданно говорит Кейт.              Сегодня Кейт Марш сильно удивляет.              А от вида Брук у меня, наверное, вообще отпадает челюсть: у нее огромные, нет, ОГРОМНЫЕ, невероятной длины розовые дреды, собранные в хвост, стимпанковские очки, черный корсет на белую рубашку и короткие шорты, украшенные шестеренками.              Уоррен тоже смотрит на нее немного странно, но потом улыбается и приветливо тянет руку.              Остаюсь я.              — Привет, я Макс с фотографии.              Брук улыбается, и улыбка ее заразительна — мои губы тоже растягиваются в ответ.              — Знаю, Кейт рассказывала о тебе… Брук, инженеринг. А ты Уоррен с физики? Кейт и о тебе говорила. — Она тепло смотрит на него.              Замечаю, что на глазах у нее большие черные линзы, да и вообще Брук, кажется, сильно перепутала эпохи — из нашей у нее разве что простые синие «конверсы» на ногах да iPhone с огромным дисплеем.              Звенят браслеты, солнце заслоняется на секунду, я слышу торопливое «привет» — и мимо нас проносится Рейчел, держа в руках поднос с гигантской колой и салатом. Она босая — кажется, свои босоножки на платформе она потеряла где-то в коридорах общежития — и громко смеется, падая на стул рядом со старшекурсниками, чудом не уронив поднос.              Кейт улыбается.              — Она как солнышко.              Брук корчится:              — Она слишком искусственна. Как можно быть счастливой постоянно? Она что, на кетамине?              — Кетамин — это снотворное, — поправляет ее Уоррен.              — А ты прям разбираешься, — фыркает Брук.              Между ними завязывается беседа, слишком жаркая и наполненная терминами, чтобы в нее влезать; поэтому мы с Кейт сначала пытаемся вслушаться, а после переходим на обсуждение выставок.              Уже когда ланч подходит к концу, двое старшекурсников ввязываются в драку — я впервые вижу, как это бывает, когда дерутся двое спортсменов: сильные и мускулистые, они наносят удары друг другу руками и ногами, стараясь попасть по болевым точкам. Слышится хруст — кажется, ломается чья-то ключица, — следом сдавленный всхлип и мольба прекратить.              Никто не вступается за них — все держатся на большом расстоянии, некоторые допивают свои напитки или снимают на камеры; я же стою, спрятавшись за Уоррена, судорожно сжимая его руку.              Драка кончается лишь тогда, когда тот, что со сломанной ключицей, прекращает дергаться; кровавый плевок победившего, звучный рык — и тишина. За драки в университете не исключают, но вносят замечания в личное дело; одно, второе, третье — и только на четвертом ты автоматически вылетаешь. Я не знаю этого парня, судя по нему, это третий или четвертый курс, поэтому, думаю, это не первое его замечание.              Кто-то относит бессознательного парня в больничное здание, кто-то выкладывает видео в сеть.              Все происходящее вокруг меня похоже на какой-то хаос.              

* * *

             Дни до пятницы тянутся медленно и однообразно: я чаще одна, чем с Кейт или Уорреном; мое любимое место у фонтана по вечерам всегда свободно, и даже в очередное похолодание мне не хочется уходить оттуда.              Я читаю журналы по фотографии, слушаю музыку через старый потрепанный iPod и медленно-медленно окончательно погружаюсь в себя.              И самое ужасное — мне совсем не хочется прекращать это погружение.              Хотя нет, страшнее этого то, что за четыре дня я не сделала ни одной фотографии на свой полароид.              Но я стараюсь не думать об этом.              В пятницу вечером я сказываюсь больной, сетую на разболевшуюся голову и все-таки остаюсь в комнате, отказываясь от вечеринки. Кейт и Уоррен, клятвенно пообещав мне звонить и писать каждые полчаса, уходят — за закрывающейся дверью я слышу голос Эмбер и вижу отблеск ее сверкающего наряда.              Вечеринка проходит в бассейне — это достаточно далеко от общежития, поэтому я, как бы ни вслушивалась, не улавливаю басов или гудения — либо они еще не начали, либо действительно вне пределов досягаемости.              Через час я выхожу к фонтану — просто подышать воздухом перед сном, о котором мечтала всю неделю; кутаюсь в теплый плед и присаживаюсь на прохладный камень.              Журчание воды успокаивает — и я подставляю руку, наслаждаясь тем, как прозрачный холодный поток льется, омывая ее; и все еще не могу отвести взгляд, чувствуя, как вода замораживает кровь в моих венах, как иголочками колет сведенную руку, но мне так хочется застыть, замереть прямо здесь и прямо сейчас, что я закрываю глаза, словно сливаясь с ней.              Яркий, словно вспышка молнии, голос раздается прямо над моим ухом, заставляя вздрогнуть и убрать руку:              — Эй, одиночка, есть местечко под пледом?