Not about angels

      

      Не переживай, всё равно не опоздаешь.       Без угроз и оправданий. Я — снег.       Не переживай, я растаю на рассвете —       Подержи меня в секрете       от всех.

                    Вода наконец обжигает холодом руку, и я поспешно отдергиваю ее из льющегося потока.              Разочарование — от того, что кто-то помешал мне погружаться во внутреннюю воронку своего сознания — слегка царапает по ребрам, но я все же поворачиваю голову на голос.              Его обладательница оказывается такой же пестрой, как и он; даже в сумеречном полумраке я могу разглядеть ярко-синие волосы, длинную, порванную в нескольких местах футболку с черепом и такие же рваные джинсы, сквозь огромные дырки в которых видны острые коленки в синяках и ссадинах.              То, что вечером уж очень холодно, незнакомку не волнует — ее плечи почти полностью оголены, а в вырезах футболки — подмышками и на груди — я вижу цвет ее белья.              Черный.              Пока я рассматриваю ее (пялюсь) в упор, мой мозг генерирует фразу, ну совершенно не подходящую к случаю:              — Я тебя раньше здесь не видела.              Конечно, не видела, ругаю себя я, прикусывая язык; я вообще здесь почти никого не видела, кроме королевы стимпанка, Уоррена да своей группы: в «Пугет Саунд» учатся двадцать тысяч студентов, так как же среди них я могла бы увидеть ее?              И что-то шепчет, злобно нашептывает на ухо: могла бы, запомнила бы, запечатлела бы.              Незнакомка фыркает и сама забирается под мой любимый клетчатый плед — ух, как я не люблю нарушение личного пространства, — прижимаясь ко мне на удивление теплым телом.              Запах крепких сигарет, пива и машинного масла ударяет мне в нос.              — Что ты тут делаешь?              Она спрашивает меня о чем-то, но я думаю о том, как бы раздвинуть плед посильнее, оставшись под ним при этом вдвоем, и, вновь пропуская вопрос мимо ушей, невпопад отвечаю:              — Я Макс. С фотографии.              Она смотрит на меня так, будто это должно было ей все объяснить, но попытка вновь срывается, и она, встряхнув синими волосами, уточняет:              — С какой фотографии?              — Что?              — Ты сказала, — терпеливо повторяет она, — что ты Макс с фотографии. Я спрашиваю тебя, — она прикасается ко мне теплыми пальцами и слегка нажимает, — с какой фотографии.              Перестаю считать, сколько раз мое личное пространство нарушается, так же как прекращаю борьбу с пледом — со стороны это наверняка казалось смешным и нелепым, а мне почему-то совершенно не хочется так выглядеть перед ней.              Кстати, мысленно хвалю себя: за день два новых знакомства. Это ровно в два раза больше, чем за весь последний месяц.              — Я учусь на факультете фотографии. — Наконец ко мне приходит понимание. — Прости, у меня туго с юмором. А ты где учишься?              Она отмахивается от моего вопроса, словно от пчелы, хлопает себя по карманам, достает пачку сигарет и закуривает; я кашляю и машу рукой — еще один невежливый жест с моей стороны, но слишком много дискомфорта доставляет мне этот человек, а ведь я даже имени ее еще не узнала.              — То здесь, то там, — подмигивает она, выпуская мне дым в лицо, словно назло.              Закашливаюсь еще сильнее и отбираю у нее остатки пледа:              — Грейся своими сигаретами. — Получается слишком злобно.              — Хэй, — она поджимает под себя ноги в тяжелых ботинках, — не заводись, тихоня. Это просто сигареты.              — Здесь нельзя курить.              Боже, Макс, остановись, перестань быть такой занудой, ради бога.              — Поэтому я и курю. Потому что нельзя. — Незнакомка расплывается в улыбке. — Думаешь, ректор меня убьет?              — Внесет замечание уж точно, — вздыхаю я.              — Сигареты убьют меня раньше. — Она машет белой палочкой, зажатой между пальцев, и смеется. — Ты выглядишь так, будто тебя никто никогда не обнимал, знаешь об этом?              Мне следовало бы встать, развернуться и уйти, но я просто смотрю на нее, чувствуя, как холод овладевает моей спиной, заставляет покрыться мурашками; и почему-то киваю.              Я боюсь, что она кинется ко мне с объятиями, но она лишь вздыхает и тушит сигарету ботинком, зарывая ее в землю. Представляю синеву ее волос в фокусе и ругаю себя за то, что забыла полароид дома.              — Я иду на вечеринку, — сообщает мне она и встает, оказавшись достаточно высокой — я со своими ста шестьюдесятью пятью сантиметрами едва достаю ей до плеч, — пойдешь со мной?              Мотаю головой, она снова улыбается, а потом как-то совсем по-братски хлопает меня по плечу и говорит:              — Тогда еще увидимся, Макс-с-фотографии.              И растворяется в темноте, почти полностью опустившейся на город.              Я остаюсь одна — плед теперь пахнет табаком, и я думаю заскочить в прачечную по пути в свою комнату, чтобы избавиться от этого запаха, который не переношу.              Какие-то бытовые мысли окружают мою голову, но, когда в пропахшем сигаретами воздухе рассеиваются последние горькие нотки, я понимаю, что забыла спросить ее имя.              

* * *

             В субботу вечером мы с Кейт наливаем по чашке чая, устраиваемся на ее кровати и, пользуясь отсутствием Брук, секретничаем.              Кейт прикрывает рот ладошкой, словно рассказывая сокровенную тайну, и заговорщическим шепотом сообщает, что простояла несколько часов в уголке и больше ничего, но ей понравилось наблюдать за танцующими, и безалкогольный пунш был очень вкусным, а Уоррен — галантным, и в целом они неплохо провели время, а еще он — это было сообщено особенно тихо — даже пригласил ее на медленный танец, и она — подумать только! — согласилась.              Речь Кейт действует на меня умиротворяюще: радуюсь за нее, словно за саму себя. Они с Уорреном были бы отличной парой, мне кажется.              Я улыбаюсь, отхлебывая брусничный чай, и в двух словах рассказываю о встрече у фонтана: сетую на свою глупость, наших наглых студентов и все еще возмущаюсь по поводу личного пространства.              Наверное, я выгляжу смешно, когда негодую, потому что Кейт Марш тихо смеется.              — Ты действительно очень тихая, Макс, — говорит она. — Наверное, эта девчонка — просто какая-нибудь неуспевающая ученица, пытающаяся быть такой крутой и наглой.              Качаю головой:              — Она была такой… открытой и простой.              — Как Рейчел? — вдруг уточняет Кейт. — Или похожей?              Дверь в комнату отворяется, и входит Брук, на этот раз не в таком эпатажном стиле, как тогда — джинсы, футболка, собранные в высокий пучок дреды, и только стимпанковские очки остаются неизменными.              — О, сплетничаем об Эмбер, — говорит она, плотно закрывая дверь и присоединяясь к нам. Кейт сразу же наливает ей кружку кисловатого чая, я двигаюсь, и Брук садится между нами. Понимаю, что мне нравится ее запах горького цитруса, исходящий от одежды.              — Мы говорим о личном пространстве. — Кейт усаживается обратно. — И о незнакомке, прицепившейся вчера к Макс. Я спрашивала, похожа ли она на Рейчел.              — Говорят, если потрогать Рейчел за сиськи, то можно ощутить на ладонях ангельскую пыльцу, — фыркает Брук, — а из ее задницы можно вытащить звезду. Настолько она святая.              Кейт краснеет.              — Прости, малышка Кейти, — извиняется Брук, — но так и есть. Ты посмотри на нее — за ней бегает весь старший курс, а она ворочает своим павлиньим хвостом, словно ей нужно нечто иное, чем богатенький парень. Например, богатенькая девушка, — подмигивает она мне. Кейт заливается краской, Брук хохочет, я улыбаюсь уголком рта.              — Ты ненавидишь все искусственное, — с упреком говорит Кейт, — но твои дреды…              — Э, Кейти, они сделаны из моих настоящих волос! — гордо сообщает Брук. — Так что я берегу их как зеницу ока, о да! — Она вальяжно откидывает выпавшую прядку назад и ведет головой, словно королева на приеме. — Всяко лучше, чем у Эмбер. Ух, я бы ей ее прядки пересчитала — наверняка нарощенные.              — Брук, прекрати.              — Ладно-ладно, — она поднимает руки, — оставляю вас вдвоем. Только не шумите, наша маленькая мисс Совершенство отсыпается после вчерашней вечеринки, на которой нажралась так, что танцевала полуголой на столе, а ее синеволосая подружка, вместо того чтобы помочь ей, снимала это на телефон.              Мы не успеваем открыть рты, как Брук скрывается за дверью — и ее хохот долго еще слышится в отдалении.              Кейт качает головой:              — Она хорошая, просто очень…              — Прямолинейная, — заканчиваю я.              Мы говорим еще с полчаса, а после я возвращаюсь к себе — вчерашний плед до сих пор непостиранным валяется в углу вместе с грязными джинсами; ловлю себя на мысли, что не имею ни малейшего желания куда-то идти сейчас — тем более в субботу в прачечной всегда много народу.              Над моей кроватью ровными рядами висят полароидные снимки — мне нравится, что я могу прикоснуться к кадру и ощутить эмоции события, вновь вернуться в тот зафиксированный момент, стать константной вспышкой. Понимаю, что скучаю по родителям, Сиэтлу и старой школе, где училась на дому и не надо было преодолевать трудности с общением.              С тех пор, как появилась пометка в моем личном деле, прошло почти пять лет — и несколько из них я честно принимала лекарства и даже ходила на какие-то терапии, но мой язык все равно упорно не может выговорить «Привет, я Макс», когда это необходимо. Поэтому я одна.              Наверное, именно поэтому ко мне никого не подселяют, доходит до меня. Потому, что у меня проблемы с социализацией.              Надеваю теплую масочку на глаза и ложусь на кровать, погруженная в свои мысли. Сегодня можно отдохнуть и расслабиться, а уже завтра — сделать массу домашней работы и, может быть, ту самую фотографию.              Просыпаюсь я от того, что за стеной слышу крики — так кричат девушки в гневе, уж я за полтора месяца в женском общежитии все оттенки этого выучила, а если учесть, что моей соседкой является Рейчел Эмбер, то, возможно, нашей мисс Совершенство, как называет ее Брук, что-то очень не нравится.              Стены в общежитии не то чтобы тонкие, нет, начни я подпевать своей музыке — никто меня и не услышит, но есть звуки, способные пробить камень.              Например, гневный крик Рейчел Эмбер.              — …как ты посмела?!              — …да как могла вообще?!              — …я думала, мы подруги!              — …ты просто стерва!!!              Зарываюсь головой в подушку: театральность и драматичность этих криков зашкаливает. Браво, Рейчел, даже в жизни ты играешь так, словно стоишь на сцене, поэтому неудивительно, что ответом тебе служит лишь тихий смех. Я тоже тихонько смеюсь в подушку, думая о том, что не одной мне слышать это — в коридоре постоянно гремят двери, открываясь и закрываясь.              Любопытство (а еще желание попросить Эмбер орать потише, хоть я и уверена, что не смогу сказать ей ни слова) берет надо мной верх, и я прикладываю ухо к стене, но крики уже затихают; мысли снова уснуть посещают все чаще, но едва я вновь закрываю глаза, как в мою комнату врывается синеволосый ураган, спотыкается о гитару, так невовремя сползшую из угла, и падает на соседнюю вечно пустую кровать.              Сонно разлепляя глаза, все еще окончательно не проснувшись, смотрю на вчерашнюю незнакомку, которая негромко хохочет, закрывая рот ладонями. Из ее глаз рекой льются слезы — и сразу трудно понять, от смеха или от горя.              А потом она замечает меня.              И, пока я ошарашенно подсчитываю, сколько раз за последние сутки мое личное пространство было нарушено только одним-единственным человеком, синеволосая незнакомка прыгает ко мне на кровать и расплывается в улыбке.              — Привет, Макс-с-фотографии.              — Слезь, — бурчу в ответ, почти сталкивая ее с кровати.              Она не обижается — мне кажется, она вообще не умеет обижаться, так же как и не умеет видеть границы, оттого чувство дискомфорта все растет и растет во мне, становясь похожим на растение, пустившее свои колючие ветки — ядовитые цветы сквозь меня.              К горлу подкатывает ярость.              — Это моя комната. Что ты здесь делаешь?              — Прячусь, — таинственно сообщает она.              Здесь, в свете гирлянд, висящих у меня под потолком, я могу рассмотреть ее лучше: она все в той же порванной майке и джинсах с дырами, вокруг ее шеи и ключиц россыпь родинок, некоторые — слишком большие — почти скрываются под некогда белоснежным хлопком.              И шрамы — много-много тонких, свежих или заживших, оставляющих за собой белый след-нить шрамов; и синяки, похожие на засосы, и просто красные следы, словно кто-то хватал ее за горло; перевожу взгляд на руки, потому что знаю, что увижу там, но она словно чувствует это и прячет их, скрывает, выгибаясь в спине и упираясь на них.              — От кого? — спрашиваю я.              Она молча указывает на стенку, за которой бушевала Рейчел — взрывной характер подпаленного солнца, ангельская пыльца на руках после; может, Брук права, и вся Эмбер — просто фальшивка?              — Кто ты?              — Это так важно? — Она потягивается, и три пульки на кулоне тихо звякают друг о друга, оставляя за собой мерцание воздуха. — Я уже ухожу.              Закатываю глаза: сейчас она скажет…              — Скоро увидимся, Макс-с-фотографии!..              И растворится.              Опять. Снова.              Но вместо этого незнакомка кидает мне браслет — плетеный, грязный, заляпанный, и, сложив руки в молитвенном жесте, просит:              — Передай его Рейч. — Она даже не дожидается моего ответа, просто машет рукой, добавляя: — Еще увидимся, Макс-с-фотографии!              И исчезает, оставив за собой табачный запах.              Вот тогда я издаю громкий стон, словно меня разрезают на части, и обессиленно падаю на кровать.              Как же она меня раздражает.              

* * *

             Я ловлю Рейчел утром — стучусь к ней в комнату после полудня в надежде, что она проснулась, слышу громкое «открыто» и замираю.              Эмбер никогда не вписывалась в стандарты мира, но теперь, в теплой клетчатой рубашке и высоких гетрах, она кажется мне моделью, сошедшей с обложки VOGUE. Утреннее солнце отливает в ее волосах, вьющихся после душа, и они ослепляют яркой вспышкой, когда она резко поворачивается ко мне.              Эмбер словно поймала в сети золотую зарю и вся закуталась в нее, оставив немного солнца для этого города.              Совершенство.              Про Эмбер у нас говорят, что она зажигает солнце, от которого в груди нестерпимо горит, а от жара плавится сама медь; и можно греться этим солнцем сколько угодно, главное, не позволять миру вокруг себя расколоться и разбиться, иначе, когда она уйдет в зенит, ты станешь отколотым куском гранита.              Но я смотрю на нее — и вижу просто красивую девушку, которой завидую разве что в том, что она умеет легко ладить с людьми.              Я не собираюсь быть куском камня, как не собираюсь делать ее своим персональным солнцем.              Раз уж на то пошло, я вообще никого не собираюсь делать своим солнцем.              Поэтому я, прикрыв за собой дверь, протягиваю ей браслет и, улыбаясь, говорю:              — Твоя подруга вчера забыла это у меня. Просила передать.              А дальше…              Вы когда-нибудь видели, как плавится и медленно умирает человек? Как искажается лицо, слишком близко поднесенное к огню? Все эти яростные морщины-складки, опущенные кончики губ, сдвинутые брови и попытки перестать существовать, лишь бы не чувствовать боли?              Вот именно с таким лицом Рейчел Эмбер поворачивается ко мне, выхватывает синий браслет и болезненно-озлобленно шипит:              — Откуда он у тебя взялся?              Я делаю шаг назад.              — Твоя подруга была у меня вчера вечером, просила передать.              — Что значит «была у меня вчера»? — Рейчел выпрямляется, и я вижу, что ее губы сухие и искусанные.              — О боже, — выдыхаю я. — Она заскочила на секунду. Сказала, что прячется от тебя. Просила передать. Все. Не за что, Рейчел. — И, сама не зная, откуда взялась во мне эта смелость, говорю: — Не ревнуй.              И тут Рейчел начинает думать — она хмурит брови, странно перебирает пальцами в воздухе, будто разминает их перед тем, как напасть.              Рейчел долго думает, какую из тысячи масок ей надеть, и в итоге выбирает самую прекрасную и лицемерную; улыбается своей белоснежной фирменной улыбкой и отвечает:              — Я не ревную, Макс. Она никогда в жизни даже не посмотрит на такую, как ты.              Вспыхиваю, но, зная, что все равно не найду, что ответить, и сдерживая внутри себя взрыв тысяч комет, выхожу, громко хлопнув дверью; чей-то плакат с изображением Эйнштейна падает и остается лежать на полу дощатого коридора с кривым дешевым красным ковром.              «Рейчел Эмбер — сплошная фальшивка», — озлобленно пишу на первом попавшемся листе бумаги, а затем комкаю его и выбрасываю в мусорное ведро у стола.              Мне просто необходимо освежиться, думаю я. Необходимо сунуть голову в ледяной душ, подержать ее там пару часов, выпуская пар, а после…              Стоп.              Я что, злюсь на то, что какая-то девушка никогда в жизни на меня не посмотрит?              Touché, Макс. Так недолго и с ума сойти.