Not about angels

                     Найди то, что полюбишь больше всего — и позволь этому убить себя.                                   

И мне так хорошо, и я иду ко дну, но я не отступаю, я просто сдаюсь.

      Наверное, то, что происходит дальше, можно назвать занятием любовью, только Хлоя не укладывает меня на землю, не держит в своих руках, а мягко поворачивает к себе спиной, заставляя опереться бедром на теплый металл машины, а потом целует плечи — тонкие дорожки поцелуев налево — вверх — вниз — направо; проводит ладонями по ребрам, снова слушает сердце, дышит мне в макушку и отставляет локоть правой руки так, чтобы я полностью опиралась на него.       

Пусть это трудно выдержать, но это единственный путь спасения для меня. Чертов выбор так сложно сделать — но сейчас я уже на глубине океана, и он раскатывает надо мной свои волны.

      Это странное чувство: в метре от моих ног обрыв, сзади — теплая-теплая Прайс, и повсюду ее пальцы. Они цепляют мою футболку, мнут край, вычерчивают спирали, и я таю, подчиняясь каждому движению, потому что мой внутренний сад, мой бережно выращенный за эти несколько месяцев сад цветет сразу всеми цветами, и я чувствую, как стебельки касаются меня, чуть щекоча кожу.       

Я никогда бы не подумала, что на глубине в тысячу миль на дне океана для меня нашлось место, где я смогла успокоиться.

      У меня никогда не было ничего подобного, но, когда я пытаюсь сказать это ей, она лишь выдыхает тихое «ш-ш-ш» мне в плечо, и розы внутри меня раскрывают свои бутоны. Каждое прикосновение — квинтэссенция нежности, отсутствие парадигм правил, крах всех моих стен и преград. Хлоя делает что-то невероятное — и это не секс, не прелюдии, описанные в книгах, это вообще что-то неземное, словно она не с этой планеты. На кончиках ее пальцев искрит энергия, металлически-стеклянная, с голубоватым отливом, и с каждым движением руки я все сильнее ощущаю, как то, что держало меня, приковывало к земле, отходит.       

Я в объятиях океана, таких ласковых и холодных; моя молитва — самая искренняя, но я не знала ее прежде; и я снова вижу небеса, которые перестают отторгать меня, потому что океан подносит меня к ним на руках.

      Как передать словами то, что происходит? Расстегнутая пуговица на джинсах, задранная майка, ее руки на моей груди, а после — ниже, под бельем, и все пульсирует, горит и пылает тысячей бордово-алых искр. Я кусаю губы, потому что не умею стонать — только дышать, едва-едва, словно сквозь мои легочные альвеолы тоже проросли цветы, и долгий, первый в моей жизни оргазм не накрывает с головой, не становится очередной строкой из книги, нет, я думаю, что он словно начинает наши с Хлоей отношения заново, ставит новую красную строку.       Все, что есть сейчас, — это мои дрожащие, подкашивающиеся колени, ее влажные губы и запах, окружающий нас, солоновато-терпкий, как морская вода в шторм.       — Ты — мой шторм, — шепчу я, и Хлоя кивает, словно делит со мной эту мысль.       Под ногами плещутся синие-синие волны залива.       Оправляю футболку, обнимаю Хлою и спрашиваю:       — Интересно, насколько там глубоко?       О нет. В ее циановых глазах снова заплясали чертенята, те, которые погасли на несколько секунд, пока мы… занимались любовью?       — Хочешь проверить?       — Ты что, сумасшедшая? — смеюсь я.       И осекаюсь.       Раскол.       Схизма реальностей.       Две половины неба — яркое, солнечное, наполненное Хлоей, цветами и шумом волн, и другое, туманное и дождливое, необычного маренгового цвета, без единого облака — вновь сплетаются в моем сознании.       И на этот раз я не могу это преодолеть, потому что меня как будто разрывает пополам, а потом неправильно, поменяв части местами, тупой иглой пытаются сшить заново, но безуспешно.       Я хватаюсь за голову, потому что она снова взрывается болью, из носа рекой хлещет кровь, капает на песок, на кеды, заливает все вокруг.       И стакан, стакан, который стукается стеклом о зубы, вновь дарит горечь на языке и во рту.       Я вижу стены.       Здесь, в расколотом мире, на краю сознания, я вижу стены — таких оттенков я не видела никогда, лофтовые или кирпично-красные, я не знаю, я просто в комнате, а не здесь, и мне страшно, до жути страшно, до содранного горла, до крика, до развороченных ногтей в попытках впиться в ладони.       Звон стекла.       Я снова здесь, снова рядом с Прайс, прижимаюсь к ней, а она меня отталкивает, тянет куда-то, и я слышу над ухом ее яркий, как и она сама, голос:       — Давай вместе, Макс, за руки! Только не отпускай меня, ладно? Только не отпускай меня!       Она крепко сжимает мою руку, пока я тщетно пытаюсь заглянуть ей в глаза, увидеть отражение солнца в них, остаться здесь, с ней, но Хлоя словно специально отворачивается, делает несколько шагов вперед и говорит:       — Давай, суперМакс, вперед, навстречу ветру!       Секунда — и она уже отталкивается от края обрыва.       Но, когда я падаю, крича от ужаса, в волны бушующего залива, я понимаю, что Хлоя осталась наверху, а мою руку обжигают лишь царапины от ее ногтей.       И в последний раз в этой реальности я слышу ее голос:       — Только не отпускай меня, Макс! Не вздумай меня отпустить!       Удар спиной о воду.       Боль.       Темнота.

      Никогда не отпускай меня.       Никогда не отпускай меня.       Никогда не отпускай меня.       Никогда не отпускай меня.

      

* * *

      Я делаю вдох, и горечь во рту усиливается.       Смотрю на свои руки: зеленый облупленный лак, все те же силиконовые браслеты, несколько царапин.       Стакан ударяется о деревянную поверхность стола.       Стоп.       Я что, в общежитии? А где Хлоя?       Еще раз смотрю на свои руки. Я не помню, чтобы красила ногти в такой цвет, как и не помню уже почти этой комнаты, старой, неотремонтированной, с трещинками на стенах, увешанных полароидами — в основном в темно-красной гамме, в эпохе «до Хлои», когда синий еще не стал цветом моей жизни.       Что происходит? Я спала?       Небо за окном пасмурное, кажется, что вот-вот начнется дождь. Голова больше не болит, только красные пятнышки крови на рубашке напоминают о произошедшем.       Смотрю на упаковку таблеток: последнюю я выпила только что, рядом валяются еще несколько пустых блистеров, странно, я не помню, чтобы в комнату Рейчел кого-то подселяли.       Но в любом случае я на чужой территории — и пусть другая обитательница этой комнаты простит меня, черт, наверное, я уснула, а может, приняла какое-то вещество или в одном из своих шизофреничных порывов решила сожрать все ее таблетки от скуки.       Надо позвонить Хлое, рассказать ей про сон и узнать, сколько меня вообще не было.       За окном раздается гром, и первая молния раздваивает небо — настоящее небо, то, что наверху.       Я ежусь, хлопаю себя по карманам, но телефона не нахожу. Конечно, он же в моей комнате.       Взгляд невольно цепляется за темно-желтый прямоугольник: вот уж не думала, что моя новая соседка снимает на тот же полароид, что и я. И пользуется теми же кассетами. И вешает фотокарточки точно так же, как и…       До меня доходит не сразу.       Это мои снимки висят на стенах.       Это я делала их.       Это мой полароид, это моя сумка валяется под диваном, это мои браслеты, это же я, здесь живу я, в шкафу моя одежда, черт бы это все побрал, меня что, переселили?..       Телефон обнаруживается в сумке вместе с учебником по фотооптике и тетрадью с оценкой «A+». Странно, последний раз я получала такие высокие баллы осенью.       В ноябре.       Что происходит?       В моем телефоне нет номера Хлои. Как и номера Тиса — как-то однажды мы обменялись телефонами, но потом это было забыто.       Пытаюсь вбить по памяти, но наталкиваюсь на «абонент недоступен» и, разозлившись, выхожу из комнаты.       Она что, обиделась и сменила номер? Черт! Хлоя, Хлоя…       Застываю на пороге.       Плакаты. Всюду плакаты против суицида. Фиолетовые, синие, красные. «НЕ УБИВАЙТЕ СЕБЯ». «САМОУБИЙСТВО — НЕ ВЫХОД».       Не могу заставить себя сдвинуться с места, потому что вижу Рейчел. Это она на всех этих плакатах. Это она — жертва самоубийства. Это ее волосы даже на простой, самой дешевой печатной бумаге отливают золотом.       «САМОУБИЙСТВО — ГРЕХ».       «ВСЕГДА ЕСТЬ ШАНС».       «НЕ ОТПУСКАЙ СЕБЯ».       Я заканчиваюсь вместе с последней надписью, с огромным куском бумаги, потому что оттуда на меня смотрит Хлоя — моя Хлоя, моя, моя Хлоя в своей огромной белой майке и джинсах с прорезями, с вот этой огромной, растянувшейся надписью «НЕ ОТПУСКАЙ».       Я срываю плакат, потому что не верю в эту чушь, потому что это все такой бред, боже мой, эта чертова реальность сожрет меня, скорее бы вырваться отсюда, — и бегу дальше, вниз по лестнице, врезаясь в других студентов, которые оборачиваются на меня с тревогой.       Мемориал.       Они поставили мемориал жертвам массовых самоубийств. Среди фотографий — улыбающаяся, сияющая Рейчел, прижимающаяся к губам Хлои Прайс; а вокруг разбросаны, раскиданы, разметаны синие-синие цветы — как те, что растут внутри меня.       Не могу сказать ни слова.       Эта реальность меня убивает, нажимая на самые больные точки, зная все мои вытачки и заскоки, и я не понимаю — что вообще, черт возьми, все это значит.       Я беру эту фотографию, сделанную Нейтаном Прескоттом, и не могу сказать ни слова.       Я в кошмарном сне. В другой реальности. Вытащите меня отсюда. Заберите меня туда.       — Мне так жаль, Макс, — мягко произносит Кейт, стоящая рядом. — Мне так жаль, что они решили так поступить.       — Как?.. — одними губами выговариваю я.       — Ты не помнишь? — Кейт хмурит тонкие брови. — Рейчел же считала, что она не может находиться в этом мире, потому что она фальшивка. А ее… подруга не смогла без нее. Говорят, умерли с разницей в несколько часов.       — Как?.. — Это все, что я могу произнести.       Кейт пожимает плечами:       — Брук может знать… Она вроде была с кем-то из них знакома. Зачем ты снова вспоминаешь это, Макс? Разве тебе не запретили после того случая? — вдруг как-то резко спрашивает она и разворачивается, чтобы уйти.       У меня кружится голова.       Чертово небо, когда ты уже расколешься для меня?       — Кейт, подожди! — Я хватаю ее за руку. — Пожалуйста… Я, кажется, приняла что-то не то. Я ничего не помню. Помоги мне. Пожалуйста.       Она смотрит на меня с сочувствием, тяжело вздыхает, но мне плевать, мне просто надо узнать, как пробраться на другую сторону моей головы, в другую реальность. Может, Кейт это знает?       Интересно, она все еще с Брук?       Понимаю, почему все слова Марш о Хлое и Рейчел звучат так равнодушно — ведь ее Бог запрещает самоубийства.       — Пойдем тогда, Макс, — кивает Кейт. — Тебе надо вернуться в комнату, пока ты снова что-нибудь не забыла. Хочешь, я напою тебя чаем?       Я не хочу твой чай, Кейт. Я хочу просто знать, что мне надо сделать, чтобы это ебаное небо над моей головой раскололось пополам, обнажив мое сердце и цветы в нем, чтобы оно вернуло мне Хлою, вытащило из этой реальности и зашвырнуло в ту. И если для этого надо умереть прямо сейчас — просто давайте, гребаные небеса, дайте мне знак.       И я разрежу себе вены, оголю кости, спрыгну снова с обрыва, я сделаю все, чтобы вернуться.       Только дай мне знак.       Но небо молчит, только иногда по нему серебряной змеей скользит молния и слышатся раскаты грома.       Плакат с Хлоей все еще валяется на полу, я подбираю его и дрожащими руками скручиваю в трубочку. Пусть этого не существует — я все равно не хочу смотреть на нее.       В комнате я забираюсь на жесткий матрас, Кейт садится напротив меня, и на ее лице появляется сумасшедшая улыбка. Она больше не кажется милым ангелом, нет, теперь меня раздражает одно только ее существование, но я давлю в себе этот порыв, потому что Кейт — единственная, кто может помочь мне разобраться.       Давай, Кейт, ну. Хватит смотреть на меня так, будто я псих.       — Макс, мы почти не общались с тобой несколько последних дней, — начинает она, вздыхая. — Что ты помнишь?       — Как я прыгнула с обрыва, — говорю я и сразу же прикусываю язык: она-то не знает, наверное, в этой реальности об этом. — Ну, как я завалила экзамены…       — Экзамены? — Кейт смотрит на меня с непониманием. — Ты имеешь в виду тот проект?       — Какой проект?       — Мы делали проект, Макс, — терпеливо объясняет Кейт. — С фоторедакторами. — Я киваю. — Нейтан тогда пошутил, поставив твою фотографию на место Хлои, и все долго… — Она заминается, краснеет, но все-таки произносит это: — Все долго смеялись над тобой. И даже Рейчел посмеялась, а ты как-то ответила ей… А потом написала бумажку. Это ты помнишь?       Пожимаю плечами. Да, события перепутаны, может, не тот порядок, но — да, значит, мой мозг еще не настолько поврежден. Значит, Хлоя скоро появится в рассказе Кейт…       Не уверена, что хочу это слышать.       — Потом Рейчел умерла, — слишком просто говорит Кейт. — Никто не понял как, она просто наглоталась чего-то, каких-то таблеток, и умерла. Или кто-то ей их дал. Ее подруга тоже, я тебе говорила, да? В тот же день. Они обе были нашими студентками…       Отлично — реальность, в которой Хлоя Прайс студентка. Да она мне в лицо рассмеется, когда я скажу ей.       — Их только недавно похоронили, — вздыхает Марш, обхватывая себя руками. — Страшно… Не думала, что такая любовь бывает. Самоубийство — грех…       — Кейт, — перебиваю я, — а что со мной? Что стало со мной после того, как нашли бумажку?       — Ох, Макс, — она как-то слишком театрально взмахивает руками, наверное, пытаясь скрыть эмоции, или ей просто нравится, что она становится моим ебаным проводником, — тебе сильно досталось от Прескотта и Чейз. Кажется, они даже подловили тебя в ванной.       — С маркером? — уточняю.       Кейт кивает и начинает дрожать.       — Кейт? Что было дальше? Что случилось потом?       Что-то идет не так. Все какое-то… реальное. Кейт слишком реальная. Слишком настоящая. Слишком живая. Не такая, как та, другая. Не цветная, а привычная сумеречная Марш. У меня болит голова, но я боюсь что-то пить или есть, а еще больше боюсь таблеток.       Цветы внутри меня в панике машут лепестками, пытаясь найти источник синего-синего неба.       — Они подловили тебя на какой-то вечеринке, — едва слышно проговаривает Кейт. — И… И накачали… Нейтан тебя накачал, Макс, ты не виновата ни в чем. Они снимали все на видео… Какой-то придурок с третьего курса присоединился к ним, заснял, а потом выложил это в сеть. Но это… это кончилось, Макс. Это прошло. Их всех отчислили.       — А дальше?       Сухие губы. Дрожащие руки. Реальное небо.       Я не хочу слушать.       Но мне приходится.       — Макс, я… — Кейт отворачивается. — Я не знаю, я не умею говорить такое. Мы не общались очень близко, понимаешь? Ты… Ты через многое прошла, Макс. Тебе давали лекарства; несколько дней ты даже в себя не приходила… не могла. Кажется, это было что-то вроде комы, наверное, я не знаю… А потом, однажды, ты просто появилась. Пришла на занятие и села в углу. Через три или четыре дня ты просто вернулась из больницы с горой таблеток, вот этим самым стаканом воды, и все, ты снова стала Макс. Так что, видишь, ты справилась. — Кейт вымученно улыбается, но света в ее глазах я не вижу. — У тебя был, кажется, курс. Да, курс таблеток, — вспоминает она. — Ты еще говорила, что как только пропьешь их — вылечишься. Как только ты…       Я перестаю ее слушать.       И медленно-медленно подхожу к таблеткам.       Полунаркотики. Барбитураты. Успокоительные. Названий которых я никогда и не слышала, но упорно вливала в себя.       Бью себя по щекам, щипаю под испуганным взглядом Кейт.       Хлои Прайс… нет?       Бред. Чушь. Час назад мы держались за руки.       — Кейт… — Мой голос хрипит. — Какой сейчас месяц и год?       И она произносит самые страшные слова в моей жизни:       — Ноябрь две тысячи семнадцатого.       Реальность обрушивается вместе с кусками солнечного неба, превращается в пыль и стекает по половицам в щели под моими ногами.       Теперь я все понимаю.       Таблетки.       Это все чертовы гребаные таблетки.       Это они сделали со мной это.       Мой мозг в попытках защититься от стресса снаружи сгенерировал другую ситуацию, где меня спасают. А на самом деле меня никто не спасал. На самом деле они просто…       Выбегаю, выбрасываюсь из комнаты в безумном кашле, потому что этот мир становится слишком узким и тесным для меня.       Такси — тринадцать долларов, чтобы меня довезли до квартиры Хлои, в дверь которой я бью ногами и кулаками, пока мне не открывает какая-то женщина и не заявляет, грозясь вызвать полицию, что прежняя обитательница комнаты умерла несколько дней назад.       Просит оставить ее в покое.       Я начинаю неконтролируемо плакать. Навзрыд.       И снова бег — дождь по лицу, слезы застилают глаза; но я несусь вниз по улице, за угол, вдоль стены налево, просто чтобы посмеяться, найти Хлою в баре и похвалить ее за шутку, за розыгрыш, поцеловать синюю макушку и прижать к себе. Ведь, конечно же, Хлоя на работе, Хлоя сейчас на работе…       Тупая Макс Колфилд.       Толкаю тяжелую дверь «The Red Hot», но в баре разруха и пустота, только гнилые доски, ни-че-го, никаких намеков; и только приемник, чертов приемник почему-то оказывается стоящим на своем месте, и я щелкаю кнопками, пытаясь что-то с ним сделать, и наконец он щелкает, скрипит и начинает играть ту самую мелодию.       Никогда не отпускай меня.       Трех пулек на моей груди, разумеется, нет, поэтому я просто царапаю себя ногтями в надежде, что найду их у себя под кожей.       Хлоя Прайс мертва.       Она умерла вслед за своей любовью Рейчел Эмбер.       А мой мозг, мой чертов мозг, мое «инишиал ай-и-пи», решил, что будет лучше заменить любого случайного спасителя именно на нее.       На мой синеволосый шторм.       На ту, в которую я влюбилась.       На мою собственную Хлою Прайс.       Я скручиваюсь всем телом на полу, и боль накрывает меня с головой, превращается в пружину, медленно растягивающуюся внутри меня.       Я не вою, не скулю, не кричу — нет, в моем горле не осталось звуков; только слезы и тоска.       По каждому поцелую в щеку.       По каждому прикосновению к руке.       По каждому объятию.       По каждой эмоции жизни.       Сейчас, вот прямо сейчас, во мне что-то умирает. Бесповоротно, без пути назад; потерянными картами и сожженными мостами во мне умирает сад — мои цветы гниют, скукоживаются и прекращают существовать вовсе. Теперь я снова выжженная зноем пустыня, посреди которой лежит вырванное из груди сердце. Без Хлои Прайс оно мне не нужно.       Без Хлои Прайс мне не нужно ничего.       Я никогда не… не плакала вот так — внутри, чтобы все — внутри, слезы будто стекают по костям, мышцам и позвоночнику, но по лицу — нет, такие слезы кончились.       Папа говорил, что на каждого человека нам всегда будет выделена определенная доля слез.       Видимо, это совершенно не тот случай.       Рука натыкается на обрывок бумажки — объявление о сборе денег на похороны лучшей сотрудницы и верного друга, и с грязного куска бумаги на меня смотрит своими иссиня-черными глазами моя Хлоя.       Так вот на что она собирала деньги — на свои же чертовы похороны, вот как это воспринял мой мозг, может, подслушав чей-то разговор или…       Это все неважно.       Ничего не было.       Это все выдумка. Фантазия. Воображение накачанной наркотой студентки.       Прижимаю колени к груди, позволяя спирали раскрутиться до конца и наконец разодрать мою плоть в клочья.       Хлоя Прайс умерла — и Макс Колфилд вместе с ней.       

* * *

      

Год спустя

      Я привыкла плакать. К слезам привыкаешь быстрее, чем к чему-либо еще. Они становятся частью тебя, как и все царапины, ранки и синяки.       Я сплошной синяк. Неправильно заросшая рана. Я расписанный по минутам день, я «А+» в табеле, я человек «почти как все». Незаметный. Остаточный. Но все же человек.       Потому что заставляю себя ходить, писать, читать, существовать и дышать.       Меня отличают от других только слезы — сначала я плачу несколько месяцев, а потом полгода, не прекращая; но я не хочу это останавливать, я боюсь таблеток, я боюсь долгого сна, я боюсь темноты, поэтому заставляю себя спать по нескольку часов, а когда просыпаюсь, то первое, что делаю — всегда смотрю на небо.       Но сегодня ровно год с того момента, как оно раскололось для меня в последний раз и затихло. Замерло.       Может ли небо умереть? Да, потому что мое синее солнечное небо, моя Хлоя Прайс мертва.       И в конце концов мои слезы стали просто слезами. Эмоции, которые копились внутри и превратились в соленые дождевые капли на лице.       В них нет ничего постыдного. Да и мне плевать, что думают об этом другие.       Просто теперь, когда я протягиваю кому-то руку, чтобы поздороваться, и говорю: «Привет, я Макс с фотографии», я закусываю губу, чтобы не добавить что-то еще.       Потому что я больше не хочу быть Макс с фотографии, но у меня никогда не будет другого выбора.       А потом следует шутка:       — С какой фотографии?       И все внутри меня опять взрывается.       Вот и сейчас, едва мой новый партнер по проекту протягивает руку и шутит, я до боли стискиваю зубы, чтобы не разреветься, но именно сейчас, на курсе по оптике, я не могу сдержаться.       Поэтому бормочу извинения, прижимаю ладони к лицу и выбегаю во двор, уже успевший вновь стать серым под каплями бесконечного дождя: мне снова нужно успокоиться.       Опять.       Это когда-нибудь кончится?       Ноги сами несут меня к фонтану, который всегда рад меня видеть, как бы глупо это ни звучало — я полюбила это место во всех реальностях, хотя бы потому, что здесь я когда-то впервые в жизни встретила ту, кого люблю до сих пор.       Солнечный блик скользит по моей коже, опаляет волоски, уже привыкшие к пасмурному небу за эту осень, щекочет нос и замирает в узорах на стенах.       Мимо проносятся синие перья, и я слышу, как тяжелые пули вновь сталкиваются и бьются у меня на груди.       И в тишине, нарушаемой только моим дыханием, я слышу яркое:       — Эй, хиппи!..