запах пудры и вкус апельсинов

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

На его лицо накладывают просто тонну косметики. Как сказал бы Саган, штукатурят. По векам мажут чем-то прохладным и гелевым, потом бесконечно елозят пушистыми кисточками, набирая то один оттенок, то второй, пятый — но когда Ынсону удается заглянуть в зеркало, он видит только черный — тяжелые смоки, на грани томной поволоки и отчужденной агрессии. Бесконечные похлопывания спонжем с тональником, который наслаивают, не жалея, стирая все индивидуальное на корню, превращая симпатичное, в общем-то, юношеское лицо в белый лист. И зеленый корректор по редким пятнышкам акне, потому что Ли Ынсон — все еще тинейджер, юная звезда модных подмостков, приглашение на показ Hugo Boss в Штатах и отсутствие нормальной жизни в течение последних четырех лет. Ему запудривают даже губы, но в конце визажистка, придирчиво сощурившись, все-таки слегка проводит красным тинтом и растушевывает краску подушечкой пальца. Ынсон прикрывает глаза, ощущая тяжесть наложенных теней. У него три выхода, времени между ними всего ничего, гримерка слишком маленькая для скопившихся в ней людей. Вечер обещает быть таким, как все подобные. Выматывающим. Даже в гримерке на стенах висят плакаты с крупной надписью REBEL — концепт коллекции: бунтарство, юность, проблемные подростки и явная романтизация психических расстройств и героинового шика. Для Ынсона это значит только одно: его закутают в модную рванину, которую, скорее всего, будет невозможно переодеть быстро в перерывах между выходами. Через пару недель ему исполнится 19, но он все еще понятия не имеет, что такое простая подростковая жизнь, и, скорее всего, уже и не успеет. Экран айфона вспыхивает, когда Ынсон пытается впихнуть себя в страшно узкие джинсы, изодранные на немецкий крест — не так-то и легко, хотя его вес и параметры в абсолютной норме. Подобие майки — нечто с незаканчиваемым широким вырезом и количеством дырок в ткани больше, чем самой ткани — постоянно норовит сползти, и это не облегчает задачу. Экран загорается снова, снова, и Ынсон уверен, что это Саган, на 99%. Перед показами ему пишет изредка мама. Саган же занимается этим каждую минуту. Ассистентка нетерпеливо тычет ему в руки обувь — платформа высотой с ладонь — и Ынсон ставит себе галочку просмотреть сообщения перед выходом. Забывает, конечно же. За пять минут до выхода его накрывает мандраж. Показы — более стрессовое дело, чем съемки; когда агент предложил ему кастинги, первые три из них Ынсон успешно завалил. Потом втянулся, и про него снова заговорили, и снова сыпали комплиментами, и все равно он волнуется, как в первый раз. Внутренне его трясет до финального выхода, хотя между вторым и первым агент успевает шепнуть ему "ты великолепен". Ынсон смотрит в одну точку — в ушах все еще грохочет бит. Он пытается слиться с образом и выдать тревогу за отрешенность, и у него, судя по комплиментам от агента, даже получается. Грубые и нетерпеливые руки ассистентки напоминают: "знай свое место". На последний выход ему вручают неоновую розовую майку с выбитым REBEL, кожаные брюки и косуху — та еще вульгарность. На финальном проходе Ынсон оказывается рядом с девушкой из его агентства — от этого спокойнее, но он все равно ощущает, как по спине сбегают ручейки пота. Ему кажется, что в зале об этом знают и видят абсолютно все.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

хен я нашел трансляцию а ты говорил что ее нет хен какой у тебя выход? хен только не говори что этот шикарный наркоман это ты ХЕН ВАУ ТЫ ТАКОЙ КЛАССНЫЙ ВЫКУПИ ЭТИ ШТАНЫ ПОЖАЛУЙСТА хен можно я зайду после показа? Ынсон читает сообщения в какао, пока едет в такси домой. Забрать его некому: брат — в бессрочной командировке в Японии, родители так и остались жить в Пусане. С одной стороны, единственное, чего он хочет — это смыть с лица всю штукатурку и вырубиться, но с другой — Ынсон набирает:

буду дома через полчаса.

В клубах и на вечеринках Ынсон не появлялся ни разу: сначала — из-за юного возраста, потом по инерции считал себя недостаточно взрослым, а сейчас просто не хотелось. Мама втайне (как ей казалось) переживала, что модельный бизнес сломает психику ее сына, что сына обязательно подсадят на доступные антидепрессанты — наркотики и алкоголь, но желанию Ынсона строить карьеру модели ни она, ни отец никогда не препятствовали. Ынсон был им благодарен, и благодарность выражал в молчаливой оплате счетов и подарках без повода вроде путевки в Британию. После первого крупного контракта он уговорил маму уволиться из банка: смотреть в редкие визиты, как мама сидит над колонками цифр, было невыносимо. Чувствовать невесомые поглаживания по волосам, когда засыпаешь, — тоже. Ынсон ненавидел, когда его жалели, даже если это твоя родная мама. Именно поэтому он впахивает, как проклятый, мотается между Японией, Китаем, Кореей и Сингапуром с редким перерывом на Штаты и старается не обращать внимания, что о нем говорят и чему верят. Хотя в первые годы было сложно, да. В ядовитых словах "интересный потому что ребенок" была изрядная доля правды. Но тем не менее сейчас Ынсон тот, кем он себя сделал. Он достаточно успешен, чтобы позволить себе жилье в Каннаме, но ему есть куда стремиться, чтобы выкладываться на кастингах и нервничать перед показами. За четыре года в индустрии он ни разу не пробует алкоголь, не заводит отношений и практически не имеет друзей. В узких кругах о нем говорят: "имеет роскошь оставаться собой" — и это вроде как его изюминка, то, что отличает и позволяет заполучить первое приглашение в Америку. Беда в том, что Ынсон сам не знает — какой же он.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

Саган ожидаемо крутится под дверью квартиры, когда Ынсон выходит из лифта. У Сагана в руках пакеты, и оттуда пахнет едой. Нормальной, человеческой едой. У Ынсона скручивает живот. Это гребанная ирония. Большинство его коллег сидят на строгих диетах, потому что азиатский рынок суров: хочешь быть красивым — будь худым. Ынсон вроде как везунчик, может спокойно жрать, как слон, и не поправляться, но практически на все сладкое/острое/соленое/жирное и в принципе мало-мальски вкусное огрызается кожа: прыщи, которые мама оправдывала, как подростковые, облепляют все лицо. Именно поэтому его холодильник забит овощами и морепродуктами; именно поэтому он смотрит на запотевшие изнутри пакеты со страхом и ненавистью. Саган пихает его в бок локтем. — Ничего жаренного, острого и соленого. Тот, кто был таким шикарным сегодня, заслужил вкусно поесть. Ынсону становится стыдно. Все-таки Саган — хороший друг. Настолько хороший, что стаскивает с Ынсона мартинсы, когда тот валится на кровать, еле захлопнув дверь, хотя об этом его никто не просит. Тараторит Саган при этом без умолку, и Ынсон даже не предпринимает попыток как-то отфильтровать весь этот поток. Может быть, из него сейчас не лучший собеседник, но он бы реально свихнулся, если бы остался один. — Хен, я не смогу снять с тебя кофту, — Саган бухается рядом и дергает Ынсона за рукав. У Ынсона нет сил даже отмахнуться — только голову повернуть к неугомонному, который принялся расстегивать пуговицы-кнопки. — Слишком много энергии для... — настенные часы, — господи, практически полночь, Саган. — Я спал до обеда, — гордо сообщает Саган и, победив последнюю пуговицу на ынсоновой кофте, тянет рукав на себя. — Хен, разденься. — А школа? — Ынсон смутно попытался вспомнить, когда начинаются занятия. — Через неделю. Ну хен. Ты не можешь уснуть так. Ты весь в штукатурке, — Саган тянется к Ынсону, и Ынсон не отстраняется только потому, что это Саган. Хотя червячок раздражения выползает: Саган знает, как Ынсон ненавидит, когда грязными руками трогают его лицо. На лице Сагана почти исследовательский интерес, когда он касается кончиком пальца окрашенных тинтом губ и ведет вниз, по подбородку, к шее. Почти интимно. На подушечке остается немного пудры и тона; Ынсон усмехается — профессия в разрезе. — Красиво очень, — тихо говорит Саган, глядя на Ынсона широко раскрытыми глазами. — Красные губы... ты правда сегодня очень красивый, хен. Ынсон не отвечает. Саган гладит уже смелее, нежно касаясь щек, и Ынсон не выдерживает — хмурится и легко дергает головой. Саган пугается — пальцы застывают на подбородке и, учитывая, как тесно они лежат, это уже ни в какие ворота. — Надеюсь, от твоих пальцев не осталось следов, — говорит Ынсон, пытаясь выдавить улыбку. Саган хихикает как-то неуверенно и скатывается с кровати в сторону кухни. Наверное, хорошо, что Сагана легко спугнуть. По крайней мере, Ынсон говорит себе, что ему нужен друг, а не попытка в отношения, каждый раз, когда ловит себя на мысли, что ему вовсе не хочется Сагана отпугивать.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

Саган втискивается в ванную вместе с Ынсоном и усаживается на стиральную машинку. Ынсон закатывает глаза. Не то чтобы ему хотелось зрителей, но Сагана не выгнать и пинками, Ынсон как-то пробовал. Он расставляет все нужные баночки и флаконы на раковине, и Саган следит за каждым его движением. — Я даже у мамы не видел столько, — доверительно сообщает он, когда Ынсон зачерпывает немного бальзама Clinique. Ынсон фыркает. Его агент практически выел ему весь мозг по поводу кожи, поэтому Ынсону пришлось стать экспертом в области уходовой косметики. Он может вползать домой на коленках от усталости, забить на еду и спать в уличной одежде, но обязательно смывает все, на что удосужилась фантазия визажистов. Иначе об удачных кастингах на пару недель можно смело забыть. В свете лампы лицо Ынсона напоминает череп с черными провалами глазниц и тронутыми кровью губами. Разогреть бальзам в руках. Втереть в кожу. На ощупь найти салфетки, чтобы смыть густую жижу из крема, пудры, румян и бальзама с лица. Саган смеется. — Это выглядит отвратительно. — Чувствуется также. Тонер, увлажнитель. Отдельно крем под глаза. Саган вертит в руках банку крема La Mer и на пробу взвешивает в руке. — Тяжеленькая. Дай угадаю, стоит как моя почка? — Дороже. — Ынсон следит за Саганом в зеркало, пока втирает крем в щеки и лоб. — Пятьсот баксов или около того. Саган откладывает банку так, будто она может его укусить. — Это... много. Ынсон делает вид, будто занят раскладыванием своих сокровищ по местам. Саган был из достаточно обеспеченной семьи, которая легко могла оплатить все увлечения сына, будь то игра на гитаре (с покупкой двух-трех сразу) или скалолазание — но все же не настолько, чтобы банка крема за пятьсот баксов казалась чем-то обыденным. Слава богу, им не приходилось заострять на этом внимание. Ынсон относился к деньгам абсолютно равнодушно, а Саган слишком искренне клеился к Ынсону повсюду, чтобы можно было его в чем-то подозревать. Когда Ынсон заканчивает со всеми ритуалами, Саган — в домашней футболке и шортах — раскладывает рис с овощами и курицей по тарелкам. — Не смотри так, — угрожающе говорит он. — Ты не толстеешь, а от курицы ничего с твоим лицом не случится. Ынсон для вида закатывает глаза — только сейчас он осознал, что, кроме кофе с пустым круассаном с утра, за день так ничего и не съел. Саган достает пакеты с соком, и от одного Ынсон почти шарахается, как от заразы. На пакете напечатан огромный апельсин. — Я взял тебе яблочный, — говорит Саган, доставая второй пакет. — Я помню про твою аллергию. Ынсону самую малость, но все же — неловко. Ничего особенного, аллергия на цитрусовые — не такая уж и редкая вещь, но в его случае все сразу же отображается на лице, а его лицо ему не принадлежит. Его тело — его работа. Он старается к пакету даже не прикасаться: его аллергия не настолько серьезная, чтобы угрожать здоровью или жизни, но — красные пятна по всему лицу, рукам и шее. Не просто неприятно, а еще и весьма накладно, стоит пары недель работы. Саган рассказывает про новый фильм от Марвел, на который неплохо было бы сходить, ноет, как ему впадлу в школу, жалуется, что ему снова отказали в покупке скейта, на что Ынсон улыбается в тарелку. — И правильно делают. Пешеходов этого города нужно беречь. Саган визжит так, что у Ынсона закладывает уши. Вся эта подростковая возня — он узнает о ней только из уст Сагана, и это все кажется ему абсолютно чужим и его не касающимся. Возможно, он где-то проебался в свои неполные 19 лет. Иногда он чувствует себя слишком взрослым. Иногда — откровенно старым для всего этого дерьма. — Сходим завтра в Старбакс? Я хочу радужный фраппучино. Ынсон мысленно сверяется с расписанием. Вечером у него съемка для L'Officiel, а вот с утра, если не проспать до обеда... — Сходим. Саган радостно чмокает его в лоб (Ынсон не успевает увернуться) и сам вызывается убрать со стола. Нет и речи, чтобы возвращать его домой — Саган практически всегда остается на ночь, а Ынсон практически никогда не достает для него футон.