запах пудры и вкус апельсинов

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

— Лучше обычного только тем, что его можно сфоткать в инстаграм, — комментирует Саган, получив свой радужный фраппучино, и незамедлительно приступает к исполнению сказанного. Ынсон смотрит на разноцветный напиток с легким презрением. В его руке — обычный латте без сахара, на Ынсоне — тонкий бежевый свитер, синие прямые джинсы, кроссовки — ни за что не сказать, что вчера он блистал в лучах софитов. Агент звонил ему утром, хвалил за проделанную работу. — Твой отрешенный вид в этом концепте — просто нечто. Молодец, держи баланс, оправдывай свое имя. Свое имя, прокатывает Ынсон в своей голове. Скорее, вложенные в тебя усилия, время и деньги. Они прогуливаются по Мендону, когда Саган восхищенно ухает и тычет Ынсона в бок. — Хен, смотри! Ынсон поворачивает голову и видит себя — больше своего роста раза в полтора, огромнейший плакат на всю витрину. Благородно уложенные волосы, темно-синий костюм, рубашка расстегнута на три пуговицы, галстук развязан; Ынсон помнит эту съемку хорошо — она была мучительной, и самым сложным оказалось изобразить влечение к партнерше. Ему легко давались чувственные и даже сексуальные концепты, но только если работать приходилось одному, а не в паре. Саган рассматривает девушку с приоткрытым ртом, цепляется взглядом за обнаженное бедро в разрезе вечернего платья, за руку Ынсона на ее талии. — Конхи-нуна, — зачем-то говорит Ынсон. — Ей двадцать шесть. Саган присвистывает. — Хочу сказать, что это твоя самая горячая фотография, несмотря на то, что ты полностью одет. Ынсон фыркает показательно и прячет смущение в остывшем латте. Он бы, правда, не хотел этого видеть. И чтобы Саган видел — тоже. Они успевают зайти (читать: Саган затаскивает Ынсона) в пару магазинов, когда телефон Ынсона оживает. Слушая агента, Ынсон смотрит на часы и прикидывает по времени. — Да, успею. Саган виснет ему на руку до того, как Ынсон успевает положить трубку. — Хен, серьезно! — скулит он Ынсону в плечо. — Мы же только выбрались! Ынсон тянет время, пока вбивает адрес в навигатор — нет, без такси не обойтись. Ему самому откровенно обидно и не хочется никуда ехать, но срочные кастинги — привычное дело. — Я могу поехать с тобой? — просит Саган, когда машина подъезжает. Ынсон открывает дверь и почему-то колеблется; ответ очевиден, ведь Сагана с ним не пустят, да и делать ему там нечего, но — — Веди себя смирно, — приказывает он и залезает в машину.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

Ынсон проходит кастинг с блеском и получает съемку лукбука через две недели. До запланированных съемок остается меньше часа, и Саган залезает в такси вслед за ним, не спрашивая. Локация — обычный парк, фотограф говорит что-то про лучи закатного солнца и момент полусумерек — Ынсону совсем не хочется его слушать. Вместо этого он следит краем глаза за Саганом, который слоняется вокруг, как будто бы вообще ни при чем. Визажистка порхает над ним около получаса, после чего Ынсон выглядит так, будто к косметике вообще в жизни ни разу не подходил. Ему небрежно ерошат волосы, слегка сбрызнутые лаком, и рисуют едва заметные веснушки. Из одежды — белая рубашка и прямые брюки выше щиколотки, с виду — обычный ученик или студент решил прогуляться после учебы, только прикид Ынсона стоит около двух сотен долларов и он ему действительно нравится. Если он обретет когда-нибудь возможность вести и указывать, то сделает это своим слоганом: красота в простоте. Ынсон переступает босыми ногами по траве, щурится на солнце и смотрит в камеру, не соблазняя, не притворяясь, а просто: с легкой улыбкой и прищурив правый глаз. За спиной фотографа Саган пытается заснять все на камеру телефона, и его прогоняют прочь. Они встречаются после окончания съемок, и Саган выглядит немного обиженным. Недолго, правда. — Очень красиво, хен. — Ты каждый раз так говоришь. — Нет, сегодня правда очень красиво. Куда лучше, чем со всем этим раскрасом, — Саган ненавязчиво сплетает их пальцы, и Ынсон позволяет себе сжать чужую ладонь. — Я тебе даже завидую, — добавляет Саган, и Ынсон смотрит на него с беспокойством. Они никогда не употребляли это слово по отношению друг к другу, потому что это — опасно и нехорошо. — Даже не знаю, куда я хотел бы больше: быть тобой, или снимать тебя. — Саган мечтательно вздыхает и добавляет: — Я хотел бы попробовать. — Это адский труд, — Ынсон старается равнодушно покачать головой и не добавить в конце "и пекло ебаное". Саган обижается. — Я общаюсь с тобой много лет. Думаешь, я не догадываюсь? Ынсон кусает губы и молчит. Нет, не догадываешься. Саган не первый раз заговаривает, что тоже хочет попытаться в модельный, как Ынсон, и аргументы типа "рано еще" он отрубает "ты начинал в 15, хен!" Ынсону остается надеяться, что это желание пройдет у него, как и остальные тысяча сумасбродных желаний, начинающихся со слов "хен я нашел занятие всей своей жизни". Ынсон слишком хорошо знает эту кухню изнутри, чтобы желать кому-то оказаться в ней. Саган снова остается у него на ночь, футон снова остается неиспользованным. Про перспективы модельного бизнеса больше не говорят. Саган болтает с мамой перед сном, его голова — у Ынсона на животе, пальцы Ынсона — у Сагана в волосах. Ынсон слушает рассказы Сагана о том, что Ынсон-хен, "тот парень с обложки, мам, я показывал" взял его на съемку, и чешет Сагана за ухом, как домашнего кота. На следующей неделе у Ынсона вылет в Гонконг.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

хен возьми трубку хен ты на съемках? если ты не предупредил меня про показ я откушу тебе ухо Время в Гонконге сливается в ебаный ад — кажется, Ынсон только сошел с трапа и провел на съемках часов сорок подряд. Он набирает я в Гонконге. вернусь послезавтра. в три двадцать утра по корейскому времени, когда лежит в своем номере, не чувствуя ног от усталости. Даже не на кровати — на пушистом ковре. Ответ приходит незамедлительно. омг ты мог предпредить *предупредить можно позвонить? Ынсон не успевает ответить — Саган набирает его в фейстайме: на экране — темнота и светлое пятно сагановой футболки. — Почему ты не спишь? Саган раздирающе зевает. — Убиваю зомби. А ты? Ынсон поворачивается на бок, на экране его так совсем не видно, и Саган подносит телефон к лицу, так что на весь экран видны только его глаза с сузившимися зрачками. — Не делай так, это пугает, — смеется Ынсон. — Как думаешь? — Думаю, что ты вернулся с пяти показов и лежишь на полу и даже не разулся, — мычит Саган, возвращая телефон в нормальное положение, и включает свет. Даже через квадратные пиксели видно, что Саган сонный, и майка у него мятая, и волосы еще взлохмаченные — так, словно с них только что сняли большие наушники. А у Ынсона подведенные красным и коричневым глаза, размазанные стрелки и нарисованные кремовым контуром скулы и все тело болит от многочасовых съемок. И завтра — показ. — В точечку, — говорит он и перекатывается на спину. В поле зрения попадает мини-бар и это, ну, в какой-то степени даже заманчиво. Вроде бы их должны были предупредить, что Ынсон все еще в некоторых странах несовершеннолетний. Саган шумно дышит ему в микрофон. — Покажи себя? — просит он. — Что снимали сегодня? Ынсон перекатывается в пятно света, вызывая по ту сторону экрана взрыв смеха. Он уверен, что тени размазались и часть тоналки осталась на ковре, но все равно улыбается в камеру — своей, а не натренированной для камер улыбкой. Саган скулит. — Хен, если бы я был тобой, я бы фотографировал свое лицо каждые полчаса, честное слово. — Ты и свое родное фотографируешь не реже, — Ынсон вспоминает вереницу сагановых селок в ленте инстаграма, которую ему всегда было лень лайкать, и снова косится на мини-бар. Отсюда его можно даже достать рукой. Саган рассказывает ему про игру, которую он проходил — Ынсон понимает в этом столько же, сколько и в квантовой механике, но ему просто приятно слушать этот голос. Он вытягивается на полу, как может, и приоткрывает холодильничек. Несколько газировок со странными вкусами, кола, виски, водка, мартини. Апельсиновый сок. Ынсон захлопывает дверцу с отвращением. — Что там, хен? — Ищу еду. Поговоришь, пока я переоденусь? — Ынсон кладет телефон на стол камерой вверх, стягивает ботинки и расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Не то чтобы раздеваться под голос Сагана казалось ему чем-то неправильным. Саган может говорить бесконечно — это впервые на руку, а еще можно не вслушиваться; Ынсон просто наслаждается призрачным эффектом чужого присутствия, пока выпутывается из брюк и скатывает с плеч рубашку. В Гонконге стоит духота немыслимая, гостиничный кондиционер не спасает, мысли об одежде противны. Когда Ынсон берет телефон обратно, Саган свистит. — Хен, тебя подвязали на съемки для взрослых? Я еще маленький. — Так закрой глаза, — мурлычет Ынсон, откидываясь на подушки. Он видит себя в зеркальном шкафу напротив и — его щеки становятся горячими. Наверное, это уже слишком; хотя, с другой стороны, как будто они с Саганом не видели друг друга голыми. Саган к нему даже в душ протискивался (был позорно изгнан, правда, пинками, но сам факт). — Вот еще. Люди за такое деньги платят. У тебя там не шелковые простыни? Ынсон подтягивает под голову подушку. — Обычные, хлопчатобумажные, белые. Он следит, чтобы в камеру не попало ничего ниже ключиц, но что-то упорно поддевает рассказать Сагану про зеркальный шкаф. Сказал бы Саган, что это красиво? Саган меняет руку, изображение скачет и на секунды теряется — Ынсон ворует это время, чтобы подняться выше и ухватить со стола рекламный буклет. Ему безумно жарко. И душно. — Я могу пошутить про горячо? — или ему кажется, или саганов голос и правда ниже звучит? Даже прокашливается в конце. — У меня тридцать два по Цельсию. Не смешно. Саган запинается — Ынсон готов поклясться, что в подавленном выдохе спряталось "мне тоже". Он смотрит на себя поверх камеры и почти неосознанно отводит с лица выпавшую прядку. Зеркальный Ынсон — песочная кожа на белом, потекшие стрелки, расслабленная поза — делает то же самое, словно отчужденно. Словно они — разные люди. Ынсон возвращается к экрану и отводит руку чуть дальше. Саган выключил у себя свет снова, и на экране — пиксельный полумрак, освещаемый, скорее всего, монитором. — Хен, что там перед тобой? Ынсон не дает себе времени на раздумья. — Зеркальный шкаф. — Оу. — Хочешь увидеть? Это говорит не Ынсон. Это тот, зеркальный, у которого бесстыже влажные губы и из одежды — тонкие, черные боксеры. Это тот, зеркальный, подтягивает к себе одну ногу, сгибая в колене, и переключает камеры после тихого "хочу". Это от Сагана-то и тихого? Ынсон наклоняет голову, открывая лицо, и машет кончиками пальцев. Не Ынсон, конечно же, — зеркальный. Ынсона реального пробирает от кончиков пальцев до макушки, и он вырубает звонок после четко услышанного сдавленного "оххх" — Ынсон швыряет телефон на середину кровати и тот опасно доползает до самого края. Телефон вибрирует от входящих сообщений — Ынсон боится их читать. Что на него нашло вообще? Он накидывает найденный в шкафу тонкий халат, смывает с лица косметику, и только когда пытается расчесать липкие от лака волосы, то берет аппарат в руки. Ему все еще очень, очень не по себе. хен куда пропал я пошутил про платный контент ты там живой? Ынсон отвечает ему фотографией себя умытого и с тщательно запахнутым халатом под горлом. Саган тут же присылает ему ответную: на голове наушники, в руках — большая полулитровая чашка.

иди спать.

думаешь я смогу уснуть? Ынсон откладывает телефон в сторону и отправляется в душ — ему вставать через шесть с половиной часов, а вид нужно иметь отдохнувший. Возможно, вода и мысли о показе отрезвят его от двусмысленного подтекста в сообщениях Сагана. Еще больше Ынсона пугает, что нервное напряжение, которое держало его в объятиях последние пару месяцев, трансформируется во вполне простое и понятное. Которое, простите за каламбур, рукой снимается. Период полового созревания Ынсон провел на работе — съемки, кастинги, первые показы, нервы, диеты — ему явно было не до этого. Ему не до этого и сейчас.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

Показ оказывается настолько скучным, что Ынсон подумывает даже натворить чего-нибудь в гримерке: перепутать костюмы или связать шнурки у туфель. Классические костюмы с претензией на модерн, которую Ынсон или не понял, или ее и правда не было, консервативная укладка — Ынсону немного стригут волосы, и он даже жалеет. Он отрабатывает свои выходы ни хорошо, ни плохо, хотя о нем благосклонно отзываются как об одном из самых юных участников — но этот титул бесповоротно в прошлом: сразу после него выходит 17-летний юноша с длинными волосами, собранными в хвост. Время, когда возраст был его изюминкой, прошло года полтора назад, пора искать новую. После показа его едва ли не за шкирку подводят к незнакомому мужчине: скорее всего, японец, лет сорока, полноватый мешок с деньгами. Ынсону шипят на ухо, что это один из спонсоров; Ынсон все равно не понимает, причем тут он. Он модель, а не эскорт. Его заставляют поклониться и отпускают. Ынсон традиционно отказывается от всех приглашений, деликатно напоминая о своем возрасте, и возвращается в номер. На столе стоит корзина с фруктами и Ынсон, соорудив из пакетов импровизированные перчатки, выбирает оттуда все цитрусовые и выбрасывает вон — ему тревожно даже от вида. Саган не пишет ему целый день. Вылет в 4.23 — проще совсем не ложиться и подремать в самолете, но Ынсон все равно умывается и юркает на кровать. Спустя полчаса он с ужасом осознает, что не выносит тишины. Ынсон включает телевизор (он понимает немного по-китайски) и открывает пачку несоленых орешков — одну из немногих вещей, которые может себе позволить без страха быть обсыпанным прыщами. Еще через минут 20 монотонной речи ведущей становится недостаточно. Ынсон сдается и открывает мини-бар. За 19 лет можно и попробовать. Он достает мартини как меньшее из зол и принюхивается к крошечной бутылочке осторожно. Спиртовой запах вызывает ассоциацию с матирующими тониками, и это не то чтобы нормально. Организм встречает алкоголь настороженно: обжигает губы, горло и язык, желудок предлагает избавиться от этого обратно. Ынсон затыкает себе нос и пытается сделать еще глоток. Уже лучше. Ему все еще кажется своя затея глупой и нелепой, но он вливает в себя еще немного и ставит бутылек обратно с отвращением. Возможно, он надеется на какое-то расслабление в мыслях или хотя бы намек на истому в теле — но у него просто начинает болеть голова. Ближе к двум Ынсона выворачивает над унитазом. Все из-за того, думает Ынсон, вытирая губы, что он снова забыл сегодня поесть.