запах пудры и вкус апельсинов

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

Ынсон без проблем достает пригласительный и они с Саганом просматривают предыдущие работы дизайнера в утро перед показом. И оба бессовестно ржут. — Ну ладно я, — Саган вытирает слезы в уголках глаз, — я к этому никак, но ты-то работаешь с ним, хен. Ты живешь этим! Тебе не должно быть смешно! Ынсон пролистывает фотографии одежды, которая больше похожа на склеенные геометрические фигуры, обсыпанные блестками, и пытается сделать серьезное лицо. И взрывается смехом снова. К чему притворяться — он действительно этого всего катастрофически не понимает. Подобный стиль означает для него только дополнительные неудобства и изыски в работе. Он приезжает в назначенное место с утра, и визажист с парикмахером работают над ним в четыре руки несколько часов. На волосы накладывают половину бутылочки геля с блестками. На половину лица растушевывают сияющий серебряный, рисуют графические квадратные стрелки — если их так можно назвать, поверх черного наслаивают фиолетовый и в довершение клеят совсем сумасшедшие ресницы длинной в пару сантиметров на внешние уголки. У Ынсона начинают слезиться глаза. Ему раскрашивают шею и рисуют черные полосы на видимой части рук, а чтобы надеть нечто серое с острыми углами, напоминающее пятиугольник с рукавами, требуется помощь еще одной ассистентки. На ногах у Ынсона десятисантиметровая платформа, и он молится про себя, чтобы не ослепнуть окончательно от софитов и не споткнуться. После показа Саган умудряется пробраться к нему в гримерку — у Ынсона вообще ноль идей, как он это сделал, а спросить некогда: нужно быстро привести себя в какой-никакой порядок и мотать домой. Слава богу, у Ынсона только один выход. Он кое-как смывает с себя грим и ничего не видит, пока пытается стереть водостойкую подводку, которую, кажется, проще отскрести. Еще в гримерке адово жарко, и стекающий по лицу пот вообще не улучшает ситуацию. Саган сидит в уголке смирно, на него никто и не обращает внимания. Агент забегает проведать своих, когда Ынсон выглядит почти как человек — только все еще слепо моргает покрасневшими глазами. Его все еще потряхивает мандраж после выхода, все ощущения смазаны. — Воды? Ынсон мотает головой и шарит в рюкзаке в поисках своей бутылки — заранее купил себе ананасового сока, потому что принимать еду и напитки от чужих побаивался. Не то чтобы у него были враги, но однажды в ботинках для выхода он обнаружил битое стекло и с тех лично проверял всю одежду и обувь. Он пьет жадно, крупными глотками опустошает остатки, даже не чувствуя вкуса, и, наверное, поэтому не сразу понимает, что что-то не так. Он успевает стереть грим с рук и шеи, полностью одеться, более-менее расчесать волосы и кивает Сагану "пошли". Саган шустренько подрывается, когда Ынсон без причины закашливается и касается зачесавшейся шеи. И руки. И под свитером кожа начинает зудеть. Он с подозрением принюхивается ко все еще открытой бутылке сока, и его поддергивает изнутри за внутренности ледяным крючком. Сшибает ужасом, как кулаком. Ананасовый сок отчетливо пахнет апельсинами. Ынсон роняет бутылку на пол, на него оборачивается одна из девочек-моделей и громко вскрикивает.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

Концентрация не настолько сильная, чтобы вызвать анафилактический шок, но дышать становится трудновато, и агент вызывает ему доктора, несмотря на протесты. Ынсону и без того мутно: зуд, отдышка, вокруг мельтешат люди, его дергают, тормошат, агент громко обещает «найти и убить суку», и все это накрывается страхом. Морозным покрывалом животного ужаса. Перепуганный Саган пытается впихнуть в него какие-то таблетки и его голос панически срывается, когда Ынсон отнекивается и уворачивается. — Хен, это твои таблетки от аллергии! Ты же никогда их не пьешь, я их в аптечке нашел, ну хен! В итоге таблетки Ынсон все-таки глотает и запивает водой, которую дает ему тоже Саган. Доктор уточняет за таблетки, дополнительно ставит ему инъекцию и отправляет к дерматологу. Ынсон не сдерживается и хватает женщину за руку. — Сделайте что-нибудь. Пожалуйста. У меня кастинг через три дня. Я умоляю, — он хрипит и выглядит, наверное, как припадочный, но она должна понять его, она его личный доктор с самого начала карьеры, она не может не помочь — доктор опускает глаза, и на Ынсона словно сваливается железная балка — прямо на плечи. Утешительное «не последний кастинг в жизни» он не слушает, хотя ей, кажется, действительно жаль и звучит она искренне. Саган ждет все время в коридоре. Он перепуганный страшно, что даже молчит — для него вообще не свойственно — и порывается Ынсона чуть ли не нести. — Прекрати, — тихо просит Ынсон. Саган виновато запинается и просто обнимает его за плечи. На улице, в такси и в лифте Ынсон пялится на свои руки. На проступающие красные пятна на ладонях. Ему хочется взять Сагана за шкирку и ткнуть в эти зудящие пятна: вот, смотри, каким может быть этот бизнес, и это я еще легко отделался. Тебе еще хочется сюда? Хочешь быть, как хен? Саган выглядит абсолютно пришибленным. Он смотрит себе под ноги и его собственные руки на плечах Ынсона мелко дрожат.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

— Завесь зеркала, — просит Ынсон, когда они валяются в кровати и смотрят Бэтмена в третий раз. Он ставит фильм на паузу и избегает смотреть Сагану в глаза. Саган приподнимается на локтях, и это виновато-жалобное выражение на его лице — Ынсону хочется убивать, но он заставляет себя звучать спокойно. Саган не виноват, что у Ынсона покрыто пятнами и зудит все тело, нечего на него срываться. — Пожалуйста. Саган смотрит на него долго — Ынсону хочется закрыться одеялом или хотя бы руками — и спрыгивает с кровати. Кричит из коридора: — Я кухонные полотенца возьму, хорошо? — Что угодно. — Ынсон таки закрывает лицо. Он не будет плакать. Он не плакал ни разу, даже когда подвернул на съемке ногу и все равно отработал четыре часа, а потом не мог на эту ногу ступить. Даже когда его в Нью-Йорке назвали китайской шлюхой. Даже когда провалил первый важный кастинг. Он не будет плакать из-за работы. Его родители сейчас на отдыхе в Испании, его брат выбил желанное повышение в Японии, Саган рядом, он сам жив и почти здоров, у него все прекрасно. Он, блять, не будет плакать из-за работы. Из-за упущенных шести месяцев в Париже и просранных новых горизонтов. Ынсон держит руки на лице, даже когда Саган возвращается, и чувствует под подушечками пальцев бугорки и шелушения. — Хен, ну ты чего, — Саган пытается разжать его руки, и Ынсон раздраженно перекатывается на живот, пряча лицо в подушках. — Хен, серьезно, я... — Заткнись, — из-за подушек звучит глухо и злобно, и Ынсон может только надеяться, что Саган не обидится. Саган никогда не поймет, как это важно. Ынсон привык быть совершенным даже во сне, а теперь он урод, все проебано — он может забыть о работе на ближайшую неделю точно, а то и две. Ему насрать на деньги и, в принципе, все равно, кто это сделал, — Ынсон просто ненавидит все это. Он снова чувствует себя страшно уязвимым, чувствует себя слабым, и от этого плохо, совсем плохо. Он в этом всем с 15 лет, камон. Пора бы стать толстокожее, самое время еще раз оправдать многочисленные причитания о том, как же рано Ынсону пришлось повзрослеть — по своей воле и выбору, между прочим. Кровать прогибается. Под футболкой гладят вдоль позвоночника, по бокам и влажно целуют в изгиб шеи. — Хен. Саган зовет его трижды, когда Ынсон оборачивается и смотрит сердито. — Ну вот, теперь у тебя складки от наволочки, — Саган проводит пальцами по тем самым складкам, и Ынсон отшатывается от его пальцев. О каких складках может идти речь, когда там сплошные красные пятна — Ынсон так и не видел себя, но он знает, чувствует эту уплотнившуюся корку, этот мерзкий зуд, эту шероховатость под пальцами. Все проебано. Саган взбирается ему на бедра, и отвернуться от него уже совсем не получается. Саган целует глубоко и влажно, сплетает их пальцы и прижимает кисти Ынсона к кровати. — Не смей закрываться, — шепчет в губы. — Ты для меня самый красивый. И целует снова так, что не поверить ему не получается. Дома, видимо, убедившись, что Ынсон не собирается умирать от аллергического приступа прямщас, Саган успокоился. Сидел с Ынсоном, не отходя, терпел резкие слова, если у Ынсона сдавали на секунду нервы, выполнял любые прихоти с полуслова. Только со странной упертостью не давал Ынсону прикрыться хотя бы одеялом и гладил, и даже губами касался покрытой пятнами кожи так, будто ему не противно и вообще все равно. В какую-то секунду Ынсону показалось, что Саган им тайком любуется, и под таким взглядом стало почему-то не по себе.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

Ынсона все-таки срывает на следующее утро, когда Сагана нет — в школе, а ему приходит письмо от агента, что ему подыскивают замену на все проекты на пару недель, так что Ынсон может спокойно лечиться. Ынсон кричит в подушку до хрипоты и рыдает, пока глаза не опухают и не становятся красными, а раздраженная кожа на лице зудит еще больше от соленых слез. Слава богу, он не говорил ничего о кастинге ни родителям, ни брату — хотел обрадовать уже наверняка. Он созванивается с агентом позже; тот говорит о хорошем — ни один из проектов не срывается — и о плохом — в гримерке не было камер, и выяснить, кто и когда подлил Ынсону апельсиновый сок, невозможно. — Мы можем отдать бутылку на экспертизу, но ты же понимаешь… Ынсон понимает: придется пробивать огромнейшее количество людей, а учитывая, что ущерб, по факту, мизерный, делать этого никто всерьез не будет. Его же не убить пытались, а так, временно изуродовать. Кто-то, кому было это нужно. Кто-то, кто его хорошо знает — или знает хотя бы тот факт, что если Ынсон рядом с апельсинами подышит, то превратится в пятнистое чудовище. Еще Ынсону намекают, что его никто не винит, это само собой понятно, и еще раз желают выздоровления. Никто не винит, фыркает Ынсон про себя. Конечно. Может, агент и приложил героические усилия, чтобы звучать ободряюще, но Ынсон, будучи по другую сторону воображаемого провода, видит и понимает все: и досаду, и обиду, и злость за глупо просранные деньги, хотя по факту они ничего из своего потеряли — Ынсону даже ни одной неустойки благодаря заменам не прилетает. Удалит все разговорники из закладок и полетит обратно в Гонконг — блистать и развлекать. Ненависть всколыхивается в нем с новой силой. Чтобы успокоиться, он прибирается немного в квартире — давно не делал этого сам — и выносит мусор; его немножечко перетряхивает, когда среди прочего пластика он видит бутылку с изображением апельсинов. Сказать Сагану, чтобы держал эту дрянь подальше, думает он и швыряет пакет в контейнер.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

— Во всем надо видеть плюсы, — деловито говорит Саган за завтраком через пару дней, когда Ынсон немного успокаивается, а красные пятна под действием таблеток и мазей начинают светлеть. Ынсон мрачно зыркает на него. Ему вроде как успокоилось и смирилось, но все же — все разговоры из разряда «так было, значит, нужно» или «не последняя возможность в жизни» доводили до белого каления. Или вот, что надо во всем видеть плюсы. — Во-первых, мы слетаем вдвоем в Гонконг, когда я отлично сдам экзамены (Ынсон поправляет: "если", — и получает пинок по лодыжке). Во-вторых, у тебя отпуск. В связи с этим, в-третьих, я могу сделать так. — Саган пересекает кухню в три больших шага, обнимает Ынсона со спины и сильно засасывает кожу на шее. — Дебил. — Ынсон пытается его отпихнуть — это почти больно! — но Саган присасывается, как вампир, и на пинки не реагирует. Зато когда любуется результатом своих стараний, лицо у него такое довольное, что Ынсон отвешивает ему подзатыльник. — Дурак. — Можешь мне такой же поставить. В отместку, — Саган и улыбается по-дурацки, пока Ынсон вяло прощупывает побаливающее место пальцами. — Точно дурак. — Ага. Ынсон оставляет недоеденный рис и в ванной немного открывает завешенное полотенцем зеркало — он все еще не может на себя смотреть. В зеркальной поверхности отражается шея со следами красных пятен и красно-бордовый, почти кровавый засос — огромный, просто космический. Ынсон рычит. — Я тебя ненавижу, — и вылетает обратно в кухню, откуда Саган спасается бегством с паническим визгом «убивают!» Ынсон его все равно поймает. Прижмет этого засранца где-нибудь в углу. И поцелует. И отомстит. И покажет, как же сильно и основательно его ненавидит.