запах пудры и вкус апельсинов

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

— Может, ты сюда сразу свой шкаф перевезешь? — насмешливо спрашивает Ынсон, когда Саган требует себе полку для шмотья. Не то чтобы в гардеробной Ынсона не нашлось места, и это по-хорошему давно пора, но Саган ночует у него пятую ночь подряд и не собирается домой. Он приходит, даже если Ынсон возвращается со съемок к ночи, поэтому саганово "мама не поймет" звучит смешно и нелепо. — Как будто ты против, — возмущается Саган, кидая на выделенную полку футболку и шорты неаккуратными комками. — Я люблю тишину, — Ынсон намеренно равнодушно пожимает плечами. Саган в отместку больно кусает его за плечо. Они привычно спят в одной кровати, как и раньше, только теперь ласкают друг друга каждую ночь, и Сагана удается угомонить только словами "мне на съемки в шесть утра дай поспать" — не то чтобы Ынсону хотелось это говорить. Все дни подряд после деньрожденческих выходных у Ынсона забиты по часам: кастинги, съемки, снова кастинги — жизнь бурлит, как вода в кипящем чайнике, и выключать конфорку никто не собирается. Если бы Саган не таскал ему из дома еды, Ынсон бы опять, наверное, сутками забывал поесть. Саган все еще бесявый страшно, назойливый и шумный и доводит иногда до белого каления. Но Ынсон, во-первых, отходчивый, во-вторых, закаленный, в-третьих – с таким напором искреннего обожания даже ему сладить сложно. Когда его, ну, с т о л ь к о. И такое не может не подкупить, у Ынсона вообще к Сагану вылезает иногда столько светлого и трепетного, что ему дико, ему непривычно, он не умеет такое выражать — за годы работы и жизни в одиночестве он привык быть скупым на эмоции. Поэтому Ынсон молча ставит у порога заказанную в Гонконге доску, с выбором которой ему помогает знакомый манекенщик из Сингапура. Такие вещи, конечно, лучше бы покупать с самим Саганом, но Ынсон знает: младший в жизни не согласится, чтобы на него тратили такую сумму. Саган до сих пор умудряется иногда платить за них двоих, хотя Ынсон миллион раз повторял, что ему это куда менее обременительно, раз, и нравится заботиться о Сагане, два. Второе действовало, кстати, чаще. Так что Ынсону только остается надеяться, что скейт придется Сагану по душе, и, судя по тому, что Саган почти ломает ему ребра, Ынсон не прогадал. — Только не сломай себе ничего, пожалуйста. Не заставляй хена Саган-я-не-могу-дышать чувствовать себя виноватым. Саган наебывается с доски в первый же день, разбивает колени в кровь и выглядит абсолютно счастливым. Он немного с грустью, но все же соглашается оставить скейт в квартире Ынсона. —Давай будем откровенны: ты проводишь тут больше времени, чем дома, — бросает в качестве аргумента Ынсон. – Давай будем откровенны: я провожу тут больше времени, чем ты, — передразнивает Саган. Ынсон делает вид, что прямого укора не слышит. — Родители твои не против? Если узнают еще и про это, — кивает на подарок, — то возненавидят меня точно. — Не-а, наоборот, счастливы. Они дома бывают еще реже, чем ты, боятся, что я грущу в одиночестве. — Грустишь, как же, — фыркает Ынсон.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

Агент смотрит на Ынсона удивленно и даже с подозрением. — Не проблема, достану. Один? — Один, — подтверждает Ынсон и злится на себя за стучащее сердце. Он никогда не просил достать приглашение на показ, потому что, по сути, не для кого — родители приезжали к нему редко и в эти дни он брал выходные, а Саган никогда всерьез не просил. Но показы смотрел и восторженно орал Ынсону в какао или в ухо "ты такой крутой господи как они там выжили все вообще". Он получает пригласительный и тут же звонит Сагану, надеясь, что у того перемена. Саган берет трубку с третьего гудка: — Алло, хен? — говорит тихо, еле пробивается сквозь треск. — Ты где? Можешь говорить? — На контрольной, под партой. Могу, конечно. Ынсон закатывает глаза: выпускной, мать его, год, а у Сагана мозгов как не было, так и нет. — У меня есть пригласительный на показ. — Саган молчит, и Ынсон добавляет: — Можешь завтра прогулять школу? Ему приходится отодвинуть трубку от уха, потому что Саган визжит на ультразвуке, а потом в трубке грохот и сердитый голос. — Могу уже сегодня, хен, — беззаботно говорит Саган, когда Ынсон хочет уже вешать трубку. — Меня выгнали из класса. Так что там про показ? А что мне надеть? Ынсон изящно и стремительно входит в глубокий фейспалм. Показ, на самом деле, ничего особенного, дизайнер не то чтобы знаменит, но и не то чтобы ноунейм. На первый выход у Ынсона бежевый пуловер, темные брюки и пестрый красно-белый шарф на шее, а вот второй... Ынсон примеряет к себе вешалку с огромным черным пушистым свитером, и даже так видно, что это — супер оверсайз, может быть, ему даже размеры перепутали. Но ассистент заверяет, что все так и надо, пока Ынсону с помощью плойки создают художественный беспорядок на голове. Его волосы осветляют на пару тонов до русого, глаза подводят коричневым и растушевывают в дымку и почти не трогают губы, только бальзамом проходятся. Ынсон даже не надеется увидеть Сагана в зале — людей сегодня много, подиум буквой Х бесконечный, не совсем и понятно, из-за чего такой ажиотаж. Но Ынсон знает расположение мест в зале и во время второго выхода, как положено задерживаясь на правом хвостике буквы Х, намеренно стягивает свитер немного с плеча. Он знает, что выглядит более чувственно, чем должен, и за подобную импровизацию можно и получить, но — он снова выигрывает. Его осыпают комплиментами в агентстве, но это не имеет значения, потому что на его телефоне куча сообщений о том, что и как было бы здорово сделать с Ынсоном и этим свитером. Не самого приличного содержания и с парой опечаток. Ынсон успевает и забыть об этом показе (хотя Саган ставит одну из скачанных из интернета фотографий себе на заставку), когда агент выдергивает его в выходной день. Восемь утра, Саган сопит и слюнявит ему плечо, а у Ынсона не открываются глаза и липко между бедрами. Не лучший момент для работы. Агент говорит несколько слов, среди которых "Chanel" и "Париж", и Ынсон срывается с кровати, как от выстрела. Он никогда не получал приглашения в Европу и даже не мечтал — для него и поездки в США были роскошью, он привык, что его место — это Азия во всём ее разнообразии, и был в принципе доволен. Когда Ынсон вылетает из душа, Саган садится на кровати и сонно трет кулаками глаза. — Опять? На кастинг? Если бы Ынсона так не лихорадило от волнения, ему стало бы стыдно за отсутствие удивления у Сагана в голосе: тот уже привык, что Ынсон обязан сорваться в любой момент, и что скорее это нормальная жизнь выдергивает его из ритма работы, а не наоборот. — У меня есть шанс вырваться в Европу, — бормочет Ынсон, судорожно запихивая ногу в кроссовку и одновременно пытаясь пригладить волосы. — На том показе меня заметили, и есть шанс поехать в Париж. Саган наблюдает за ним очень расфокусировано, доходит до него явно медленнее, чем обычно. — А когда? — Еще не знаю, — Ынсон судорожно сгребает нужные вещи и документы в кожаный рюкзак, с которым часто ходил на кастинги, и чертыхается, когда опрокидывает открытый увлажняющий крем: субстанция за пятьсот баксов вываливается на стол. — У меня сейчас собеседование, а потом, если повезет, кастинг через пару недель, а потом... — Ынсон спотыкается об собственные ноги и застегивает пуговицы через одну. — Крем чертов еще... — Я уберу, — сонно мямлит Саган, спуская ноги на пол и потягиваясь; у него на животе — белесые пятна. Ынсон жмурится и отгоняет мысли: ему нужно быть собранным. — Спасибо. Люблю, — кричит он уже из коридора и несется к поджидающему такси. Он успевает приехать в агентство за пять минут до назначенного времени, и ему кратко объясняют, что его ждет, если ему повезет — Ынсон даже боится повторять у себя это в голове. Для начала контракт на полгода, а там новые горизонты и главное — зацепиться. — Ты сделаешь это. Ты уже дважды так делал, — говорит агент. У Ынсона внутри все скручивает от волнения. — А если... если не повезет? — Уже повезло. Будь умницей, как ты умеешь. Ынсон смотрит пытливо — ему важно знать, что он может упустить. Агент сдается. — Ну что, обидно будет. Тебя в Гонконг снова зовут — смотаешься туда на месяц. И дальше как обычно. Просто про Европу придется забыть. Ынсон сглатывает — понятней некуда — и пытается перестроить свой мозг на английский. Он проходит собеседование с блеском, о чем сразу же сообщает Сагану, который мямлит "алло" тихо и сонно, как будто снова спал, но потом взрывается поздравлениями. — Это же Европа, нихуя себе, хен! — Язык вырву, — обещает Ынсон, зная, что звучит совсем не устрашающе.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

Тот самый кастинг у него через неделю — агент освобождает его ото всех остальных, и из занятости у Ынсона остаются только несколько запланированных съемок и показ за три дня до даты икс. — Нервы побережешь, — объясняют ему акт немыслимой щедрости, и Ынсон смеется. Позаботились бы о нем так, когда он до четырех утра пялился в потолок из-за бессонницы и жрал антидепрессанты пачками. Ему хорошо и спокойно и полная гармония внутри с тех пор, как Саган остается у него через ночь, а то и вовсе не уходит домой. Это замечает даже Хенгу, фотограф, с которым они работают уже не первый раз и с которым у Ынсона было что-то вроде приятельских отношений. Слишком чужие, чтобы выбираться куда-то вместе, но достаточно теплые, чтобы доверительно болтать в перерывах, пока Ынсону поправляют макияж или меняют прическу. Концепт гордо именуется «чувственность», хотя на самом деле — просто плод чьего-то фрустрированого и не очень оригинального воображения: Ынсону выпускают пару прядей на лицо, подводят глаза, подкрашивают тинтом губы и наносят тон, смешанный с жидким люминайзером, на лицо. Из одежды — все та же порнография: расстегнутые рубашки, прозрачные сетки, кожаная портупея под последнюю. — Не хватает кровати с каким-нибудь жлобским балдахином. Или хотя бы кожанного кресла или что там еще принято, — комментирует Ынсон, пока стилист вешает ему на руки звенящие браслеты — штук шесть одновременно. Хенгу улыбается: им приходилось сниматься для Nina Ricci в феврале на улице в лютый мороз, и Ынсон в похожих легких рубашках и босиком изображал под прицелом объектива легкость и вдохновение. — Наслаждайся моментом, — смеется Хенгу. Ынсон с удовольствием следует его совету. Когда ему мажут чем-то влажным губы поверх тинта, он, прикрыв глаза, думает о Сагане — вот бы он стоял сейчас за камерой, и как бы Ынсон себя вел? Хенгу многозначительно улыбается, когда Ынсон возвращается в свет софита, но молчит и никаких комментариев не отпускает. Может, поэтому на вопрос-подколку «влюбился что ли?» Ынсон не огрызается, как обычно, а отвечает «ага», и они оба смеются.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

В кафешке, где Саган предлагает ему встретиться, людей совсем мало, только пара школьниц да дяденька с ноутбуком за столиком в углу. Ынсон выбирает место у панорамного окна, чтобы видеть, когда одно опаздывающее чучело прибежит, заранее, и заказывает зеленый чай. Он смотрит на проходящих за окном людей и старается не обращать внимания, что девочки через два столика поглядывают то в телефон, то на него слишком часто, чтобы это могло казаться случайностью. Ынсон поправляет отросшую челку и проверяет время — Саган опаздывает минут на 10. Ему в спину прилетает громкое "это точно он, говорю тебе". Ынсон отворачивается к окну как раз вовремя, чтобы заметить, как Саган почти падает со скейта и, взмахнув руками, как птица, еле восстанавливает баланс. Может, это правда была плохая идея для подарка? — Прости-прости-прости, я ужасен, я знаю, хен, ПРИВЕТ! Саган врывается в кафе, как маленький ураган, тараторит без умолку, официантки косятся на его скейт с опаской — и это отвлекает. От липких взглядов и обсуждающего громкого шепота. Спасибо, что пальцем не показывают. Саган отхлебывает чай и кривится. — Хен, как ты это пьешь. — Добавь сахар, дурила? — Нет, — Саган морщится и делает щедрый глоток. Это его какая-то упрямая солидарность, или что: он мужественно переносит все тягости ынсоновой диеты и при хене ничего запретного старается не употреблять — кроме, разве что, апельсинового сока, который Саган страшно любит. Ынсон искренне надеялся, что Саган отъедается дома. Он подзывает официантку и молча показывает в меню, что принести. — Хен, я не буду есть один! — возмущается Саган, когда ему приносят шоколадный кекс. — А я не буду смотреть, как ты страдаешь, — пожимает плечами Ынсон. Саган за кекс после недолгих пререканий все-таки принимается, и скармливает Ынсону кусочек шоколадного теста. — Не отвалится твое лицо, попробуй, — приговаривает он, пока тянется через стол. К этому времени школьницы покидают кафешку, облапав Ынсона взглядами по пути к двери, как только можно. Саган хмурится. — Курицы. Ынсон прикрывает глаза — кажется, Сагана дамочки задели куда больше, чем его самого. Нечего о них думать. Наблюдать, как с плеча Сагана сползает свитер, куда увлекательней. Саган копается в телефоне и поправляет свитер — тот сползает обратно через несколько секунд. Спустя минут пять Ынсон перегибается через стол и натягивает ворот сам, до шеи, и легко царапает ногтем. Саган смотрит на него круглыми невинными глазами — и дергает плечом. Точно так же, как это делал Ынсон пару дней назад. Ворот сползает пуще прежнего. Ынсон откидывается на спину и прячет улыбку в глотке чая без сахара. Играется. Веселится. Вон, аж губы подрагивают. И очень быстро учится. Ох, Саган-Саган. — Прекрати, — говорит Ынсон и добавляет: — Я уже повелся. Саган смеется и свитер обратно не поправляет. Повелся — это целоваться в сагановом подъезде до нехватки воздуха; Ынсон стягивает этот ворот ко всем чертям собачьим и на правах старшего придерживает за подбородок, направляет и ведет, и Саган, непривычно мягкий и податливый, отвечает с такой охотой, что в глазах темнеет. Когда двумя этажами выше хлопает дверь, они отскакивают друг от друга, как испуганные зверьки, и их разбирает смех. Ынсон посмеивается, даже когда едет на запланированный визит к дерматологу, и трогает пальцем припухшие зацелованные губы.

♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦ ♢ ♦

— Проведешь меня на показ? — спрашивает Саган за два дня, когда они прогуливаются по набережной. У Сагана в руках — мороженое, у Ынсона — двойной американо без сахара, который ему, скорее всего, тоже нельзя. Ему строго регулируют питание и ставят дополнительные часы в спортзале — как будто это поможет за столь короткий срок. Но Ынсон выполняет все покорно; он уверяет себя, что не спешит впереди поезда, когда добавляет в закладки корейско-французские разговорники. Это ничего не значит. — Что, понравилось? — смеется Ынсон. — Я не знаю, получится ли опять. Тем более там сплошной авангард, будешь ржать на весь зал. — Ну пожалуйста, — Саган сгибается и дует щеки, тычет Ынсона пальцем в бок, в живот и тормошит за руки, и Ынсон дает ему щелбана. — Я хочу на тебя посмотреть. — Ты у меня практически живешь. Не насмотрелся? Не тошнит еще? — Не-а, — Саган показывает ему язык. — Вот умотаешь в свой Париж, и опять мне трансляции останутся. Ынсон аж останавливается. Так вот оно что. Неловкость бухается в живот тяжелой гирей — хотя Саган и выглядит беззаботным, но актер из него так себе. Это Ынсон просто недалекий, а еще они ни разу серьезно об этом не говорили. — Во-первых, я никуда еще не еду. — Но хочешь. — Хочу, — соглашается Ынсон. — Но кастинг через неделю. Во-вторых, это не значит, что я остаюсь там безвылазно. Моя основная жизнь — здесь. Врет безбожно. Минимум восемьдесят процентов времени он будет проводить на противоположной стороне евразийского континента и то — если повезет. Но Саган киснет так, что даже улыбка не давится. Ынсон сглатывает комок. — Здесь ты. Он хочет еще что-то добавить, но Саган сжимает его руку и легко успевает коснуться губами костяшек, игнорируя отдыхающих на зеленых лужайках. Ынсон что-нибудь придумает. Он в принципе на одном месте дольше недели не задерживается никогда, но Корея / Европа и Корея / Гонконг — это две большие разницы, не особо смотаешь домой на выходные с перелетом длинной в вечность. И тем не менее — Ынсон всю жизнь то и делает, что успешно выходит из безвыходных ситуаций.