Ниточки

Время — презабавнейшая штука. Оно бежит неуловимо быстро, тянет за собой, и, закружившись в его водовороте, человек с трудом может остановиться, сориентироваться. Слишком быстро все меняется, слишком неожиданно рушатся старые устои и возводятся новые. Не успеешь моргнуть — а юного лица, лишенного морщин, запала и безумных сил уже нет, а в зеркале отражается понурая, одинокая старуха с противно трясущимися руками, практически отказавшими ногами и глазами, в которых с трудом удаётся разжечь пламя шарингана. За спиной у неё — горькая боль от перенесённых когда-то потерь, перед нею — неприятное настоящее, и рядом нет крепкого, надёжного плеча, о которое она могла бы опереться. Будучи ещё совсем юной и ничего не знающей о реальной жизни, Ай даже не мыслила о том, что в старости её окружат не одушевлённые образы, вышедшие из её фантазий, а три внука и внучка, нуждающиеся в мудром руководстве, что клан загонят в отдельный квартал, как будто опасных зверей, на которых можно смотреть только сквозь прутья решётки, что сама она окажется такой постыдно слабой и ни на что не способной. Но разве и могла она в молодости представить себе, что всё обернётся именно так? Разве юноши и девушки не тянутся к великому, забывая о прозе жизни и больно ушибаясь об углы реальности? Разве можно винить человека за то, что он желает добиться лучшего? Разве можно порицать ту неопытную девушку за её отчаянную мечту о мире? Порицать её можно лишь за то, что эту мечту она так и не осуществила. Ай с сожалением посмотрела на свои беспомощные слабые ноги, укутанные тёплым одеялом. Хоть с тех пор прошло уже много лет, ей всё казалось, что она ещё вчера могла без устали бегать сутки напролёт, совершать сложнейшие, точные и гибкие движения и нападать, не обороняясь. Поэтому она всякий раз горько удивляется, когда опускает взор на свои бесполезные конечности и ощущает с тайной злобой, сколь мало осталось в них силы и как много боли они накопили, пока верно служили ей. За окном кружились в усталом танце ссохшиеся бурые листья. Ай приподняла было морщинистую руку, взглянула на неё и, вздохнув, медленно опустила ладонь. Проступавшие под туго натянутой бледной кожей светлые костяшки напоминали финиковые косточки. В коридоре послышались негромкие шаги, и Ай встрепенулась, поднимая взор на пришельца. Им оказался Мамору: старуха установила его личность ещё задолго до того, как смогла сконцентрировать чакру и прощупать ею дом. Она умела отличать внуков друг от друга по звуку и силе их шагов, по шороху, производимому ими: не зря когда-то она была прекрасной куноичи? Тем более, что сейчас, в её положении, она могла развлекать себя лишь такими примитивными играми в угадайку, будто прикованный к постели больной ребёнок. Правда, она никогда не ошибалась, и поэтому игра не доставляла ей особенного удовлетворения. — Добрый день, бабушка, — заглянув в комнату, негромко сказал Мамору, — я вернулся. — Так скоро? — сухо спросила старуха. — Неужели мост уже восстановили? — Да. Тоши с командой хорошо там потрудились. — Ясно, — качнула головой Ай. — До меня доходили слухи, что Повелительница гусениц всё-таки решила покинуть деревню. Это правда? По напрягшемуся лицу Мамору пробежали тёмно-серые тени, отбрасываемые бушующим в камине пламенем. — Да, — после некоторой паузы подтвердил он. — К сожалению, Цунаде-сама была настроена очень решительно, и сандайме не удалось её отговорить. Она забрала с собой племянницу того погибшего молодого человека, Дана, и они вместе ушли из деревни. Ай тоже ответила не сразу. В течение нескольких мгновений она молча смотрела на свои сложенные на коленях руки и как будто что-то напряжённо обдумывала. Мамору всё так же стоял на пороге и чего-то ожидал. Он вполне мог бы и уйти, но его держало на месте осознание того, что старуха сказала ещё не все и разозлится, если он вздумает отправиться по своим делам без её разрешения. В последнее время характер Ай сильно испортился, из выдержанной куноичи она превратилась в замученную, задёрганную болезнями и уставшую жить пожилую женщину, которую раздражало всё, что не вписывалось в её весьма специфическую картину мира. — Вот как, — наконец, промолвила Ай. — Она ничего не велела мне передать? — Только свои извинения, — тихо сказал Мамору, опустив голову. — Вот как, — повторила Ай приглушённо. — Как будто мне так нужны извинения от Сенджу!.. — она опустила голову ещё ниже, сосредоточенно всматриваясь в собственные морщинистые руки, сложенные на коленях. — Можешь идти, Мамору. Беззвучно повернувшись, тот вышел из комнаты, оставляя старуху наедине со своими усталыми чёрными мыслями. Ай удобнее устроилась среди подушек, подложила руку под голову и устремила задумчивый взгляд на навесной ящичек, внутри которого по-прежнему высилась потрёпанная временем статуэтка Мадары-самы. «Когда же всё успело обернуться… так? — мысленно спросила она то ли себя, то ли статуэтку. — Подумать только, я попала в зависимость от лекарств последней из рода Сенджу и теперь сожалею, что Сенджу ушла из деревни. Я всё-таки увидела, как ненавистные мне представители этого рода оставили Коноху, но… Но разве это хоть что-то изменило? И можно ли ещё что-нибудь изменить?»