Зарисовки из блокнота.

Ревность у Сюйкуня яркая, пламенная. Она вспыхивает словно сухая солома от поднесенной зажженной спички, в мгновение ока окутывает своим пламенем все вокруг. Цай никогда особо не любил контролировать свои чувства, исключение составляет время перед камерой, потому что в противном случае ему придется распрощаться со своей мечтой. Но сейчас не об этом. Ревность затапливает его с головой, обжигая внутренности и превращая в пепел любые мысли. Поджигает спокойствие и превращает его лишь в кучку паленых нитей. Разрушает изнутри. Обугливает совесть, заставляя ее удаляться на грани сознания и уже там, восстанавливая себя, взывать к голосу разума. Она лижет его сердце языками огня, выжигая на нем кровоточащие рубцы, и сжимает своими черными, испачканными в пепле, сожженного заранее контроля, бьющийся корень жизни. Она обдает своим жаром подозрений и без того слабую уверенность и веру в чувства и остается липким, горьким привкусом горелого на языке. Сюйкунь ревнует и из-за этого шипит чуть ли ни на каждого, кто посмеет подойти к Чжэнтину. Он гневно сверкает глазами из-под своей светлой челки в сторону предмета своей страсти и едва ли не давится воздухом, когда видит, как в очередной раз старший тянет свои руки чтобы поправить чужие волосы, потрепать по щеке или же обнять чью-то тушку. И это бесит. Бесит до искр из глаз. Бесит до скрипа зубов. Бесит до побелевших костящек на пальцах. Цай не особо любит контролировать и ограничивать себя в чем-то, поэтому когда они остаются наконец-то наедине, он не сдерживается. Сцепляет пальцы болезненным кольцом вокруг чужого запястья, тянет на себя резко, грубо. Так, что танцор не успевает сориентироваться и в итоге ударяется коленками об пол. Сюйкунь усмехается, на секунду позволяя уголкам губ расползтись в яркую ухмылку, напугать и без того потерявшегося в пространстве, времени и ситуации Чжу, а потом зарывается пальцами в шелковистые волосы и тянет на себя, сдавливая пальцы сильнее, дергая до болезненного выдоха, чтобы через всего один миг накрыть желанные, манящие губы поцелуем. Он ожесточенно сминает чужой рот, проталкивает язык во влажную глубину и надавливает на чужой, переплетается, склоняет голову в бок, тем самым углубляясь, и тянет чужие волосы назад, заставляя запрокинуть танцора голову и охнуть от того, как чужие острые зубы впиваются в его нижнюю губу. Суйкунь кусает, жует и отчаянно тянет нежную плоть, пока не чувствует на языке помимо привкуса пепла своих чувств стальной привкус чужой крови, а затем усмехается, ощущая чужие пальцы на своих плечах, что сжимают и давят. И возможно это тот самый шанс чтобы остановиться, чтобы примириться, уступить и сделать первый шаг, но надежда тает вместе с чужими болезненными вскриками, стоит только горячим губам пройтись по шее, очертить выемку между выступающими ключицами, а затем зубы снова смыкаются на выпирающей косточке, оставляя яркий след. Чужое тело дергается, дрожит в руках, что с каждым разом словно стальные тросы все сильнее и сильнее сжимаются, принося ещё одну боль. Чужие губы разукрашивают светлую кожу в яркие, темнеющие следы, что распускаются словно розы, покалывая своими шипами кожу и тем самым напоминая об ошибке. Чжэнтин первое время сопротивляется, точнее пытается и даже выдергивает несколько светлых волос, а затем как-то даже потухает, замирает и расслабляется. Шумно сглатывает, вздрагивает и аккуратно, интуитивно поглаживает чужие плечи, на которых под толстым слоем одежды наверняка останутся его следы от ногтей. - Я уже говорил тебе, но всё же напомню - Цай отрывается, сглатывает и нервно облизывает губы - ты мой и всегда будешь только моим. Зачем тогда бесишь меня? Зачем злишь? - голос срывается на гневный шепот, глаза невольно скользят по спущенному с одного плеча вороту форменной толстовки, на котором Сюйкунь к своему удовольствию замечает назревающий синяк, который сам и оставил - Довести меня решил? Жить надоело? Бесишь - фыркает младший и нагло вжимается носом в чужую шею, притирается, втягивая в себя аромат любимой кожи и прячет взгляд. Ему одновременно и плохо и хорошо. Плохо, потому что до сих пор не отпускает. Хорошо, потому что чужое дыхание успокаивается и чужие пальцы путаются в его волосах. Чужие слова заставляют выдохнуть, расслабиться, Чжэнтин говорит о том, что не понимает ничего, и возмущается тому, что Сюйкунь зараза такая, в очередной раз поставил ему засосы и что он сволочь последняя и от этого сам младший прыскает в кулак. Жгучее чувство плавно успокаивается, сходит на нет и обращается снова в солому, которая с новой силой загорится совсем скоро, но сейчас это не важно. Ревность у Сюйкуня горячая, словно полыхающий костер. Она ускользает в его разум, прячется там, засыпает, чтобы потом, словно спящий вулкан, неожиданно проснуться и снова затопить все вокруг.