Сумерки сгущаются быстро (Часть 1)

      Набив рюкзаки под завязку, мы идем к выходу. Каро бежит впереди, искоса поглядывая на арбалетчика. Он не угольно — черный, серый подшерсток делает его великолепную шкуру похожей на летнего песца. Ему около года, но ростом он уже никак не ниже крупного кобеля немецкой овчарки.       На колонне около кассы уцелело большое зеркало, и я притормаживаю, чтобы посмотреть на себя. Год скитаний по зараженному зомби-вирусом американскому югу налил мою кожу золотым загаром, ассиметричная стрижка обросла, все вольные округлости времен сытой спокойной жизни подтянулись. Скулы выступили резче. Да, от жира мы с Каро не лоснимся, но и не доходяги все-таки.       Арбалетчик осматривает улицу сквозь стеклянную дверь, и мы выходим. Она пуста, лишь вдалеке ковыляет парочка ходячих, как называет их мой спутник (о, я уже думаю о нем, как о моем спутнике). Прямо перед магазином замерли, столкнувшись, несколько автомобилей. За одним из них припаркован мотоцикл. Мы с Каро пришли с другой стороны и не заметили байк.       Я благодарю человека — с — арбалетом за помощь, волк уже неторопливо трусит прочь. Он не любит прощаний. Незнакомец жмет протянутую руку. Ладонь у него крепкая, широкая, рабочая. Господи, мне б такие ручищи!       Сердце тоскливо сжимается. Каро вполне хватает моего общества. Но как же я соскучилась по обществу себе подобных! Пусть этот парень не слишком разговорчив, но все-таки… Впрочем, в друзья мы никому не набиваемся.       Я не успеваю пройти и пяти метров, как слышу сзади сдавленное ругательство и уже знакомое «Стоять!».       — А ну вернись, живо! — не терпящим возражений тоном приказывает сероглазый. Я покорно плетусь обратно. Арбалет снова целит свой хищный клюв мне в грудь.       — Твоя работа?! — шипит мужик, и подталкивает меня к мотоциклу. Я не ас в механике, но одного взгляда достаточно, чтобы понять — байк основательно раскурочен. Шины проколоты, тросы перерезаны. То ли масло, то ли бензин натекли под машину жирной, влажно поблескивающей лужей. К сиденью ножом приколота записка с одним единственным словом — «поиграем»?       Я отрицательно мотаю головой:       — Мы пришли вон оттуда, я даже не заметила мотоцикл. Я не знала, что в магазине живой человек, ты застал меня врасплох. Зачем мне портить твой байк? И оставлять дурацкие записки? Я не сумасшедшая, чтобы бесить здорового вооруженного мужика! Даже с моим умницей-волком у нас мало шансов против арбалета.       — Может, это нужно твоим дружкам?! — кипит мужик.       — Вот он, мой единственный друг. Он не умеет писать и прокалывать шины ножом! — я ловлю подлетевшего к нам Каро за ошейник. Очнулся, лошара ушастая! Волк злобно скалится на оружие.       — Посмотри, это явно сделал какой-то псих, и скорее всего, он за нами сейчас наблюдает. Давай убираться отсюда как можно быстрее! Я не знаю, как мне убедить тебя, что я не вру. Если хочешь стрелять — стреляй.       Арбалетчик раздумывает несколько секунд, потом опускает оружие. Каро не сводит с него светлых глаз, делающих его морду такой демонической. Я велю ему успокоиться.       — Придется тебе поверить. Выбора нет, — говорит он. — Машина есть?       — Да, возле дома. Бензина немного, но убраться отсюда хватит. Я довезу тебя до твоего лагеря, если это недалеко.       — Хорошо, идем быстрее, и лучше огородами.       Мы сворачиваем за супермаркет, мой спутник внимательно осматривает все дома, окна, но нигде не заметно движения. Петляя и пригибаясь, мы пробираемся к нашему временному пристанищу. По дороге убиваем несколько ходячих, быстро и без лишнего шума. Каро предупреждает их появление характерным ворчанием. Если уж нас воротит от их вони, то для его острейшего нюха это и вовсе пытка!       От мысли, что за нами в оптический прицел может следить какой-то ненормальный, у меня по коже бегают мурашки. Мертвые кажутся в такие моменты гораздо более безопасными и предсказуемыми, чем живые.       Мой джип припаркован у дома, в котором мы ночевали последнюю неделю. Неплохой дом, дверь крепкая и окна все целы. И городок неплохой, мало зомби. Был неплохим… пока не забрел в него какой-то придурок. А может, он всегда тут жил, и это мы зашли на его территорию?       Я забираю наши вещи из дома — их немного, но это то, что нужно как для тела, так и для души. Каро понимает, что мы уезжаем, и усаживается у передней двери, дожидаясь, пока я открою. Он любит кататься. Полжизни прожито на колесах.       — Сядешь за руль? — спрашиваю я человека-с-арбалетом. — Я скверный водитель. Вообще не умела водить, пока все это не случилось… Жизнь заставила.       В эту секунду по нам начинают стрелять. Одна пуля взвизгивает, выбивая фонтанчик пыли у меня под ногами. Вторая бьет Каро, и я вижу, словно в дурном рапидном кино, как мой волк подпрыгивает и заваливается на бок. Я кричу, страшно, словно эта пуля попала в меня.       Арбалетчик соображает и действует молниеносно. Он распахивает дверцу, заслоняясь ею, как щитом, вталкивает меня внутрь машины.       — Каро!!! — надрываюсь я.       Следом сильные руки закидывают обмякшего волка, я сгребаю его в охапку, сдираю с себя майку и прикладываю к кровоточащей голове. Лихорадочно щупаю, бьется ли сердце?       — Пригнись! Ключи! — рычит мужик, протискиваясь за руль через пассажирское сиденье. Трясущимися окровавленными руками я отдаю ему связку отмычек.       — Вот эта, желтая!       Пуля сочно чмокает в корпус машины. Господи, только бы он не попал в бензобак! Мы срываемся с места, я захлопываю дверь, и прижимаю к себе своего раненого друга. Скоро мы уже вне зоны досягаемости огня.       Погони нет, через несколько минут арбалетчик останавливает машину на обочине и выходит.       — Дай гляну, — говорит он, открыв дверь, и внимательно осматривает окровавленную волчью голову. От страха за жизнь друга сердце мое вот-вот остановится.       — Повезло, пуля просто чиркнула по черепу. Сотрясение, наверное, скоро очнется. Со мной так было, жив как видишь, — выносит он свой вердикт. — Надо перевязать. Наш Хершель ветеринар, он поможет.       Окровавленная майка летит в кювет. Я запасливая. В рюкзаке есть бинты и чистая одежда. Тщательно бинтую Каро голову, так, что он становится похож на мумию, укладываю его на заднем сиденье во всю его немаленькую длину. Он тяжело дышит, глаза все еще закрыты.       Потом одеваюсь. Когда опасность минует, я вдруг вспоминаю о приличиях. Быть одетой только в бюстгальтер при совершенно постороннем мужчине немного слишком даже для ЗА. Все это время наш попутчик приглядывает за окрестностями с арбалетом наперевес.       — Поехали, — говорю я, садясь вперед. — Только потише, чтобы Каро не трясло.       — Его зовут Каро? — спрашивает мужчина, заводя машину.       Я киваю. И тут меня прорывает. Словно в голове кто-то кран повернул. Опасность миновала, и меня начинает бить крупная дрожь, а слезы льются просто потоком. Вся боль, весь страх, все одиночество — весь стресс, накопившийся за этот адов год и чертов день — все струится по щекам, капает на грудь. Я плачу молча, сцепив зубы. Шуметь нельзя. Нельзя. Это полезная привычка.       Человек — с — арбалетом делает лучшее, из того, что в его силах. Он мог бы наорать, или сделать вид, что ничего не происходит. Я бы так и поступила, наверное. Нечего нюни распускать. Но он просто глушит мотор, обнимает меня одной рукой, я утыкаюсь лицом ему в грудь и реву уже навзрыд, глуша рыдания его поношенной рубахой без рукавов.       Истерика иссякает так же внезапно, как и начинается. Когда я перестаю трястись и всхлипывать, мужчина отстраняется, достает из заднего кармана красную тряпицу и молчком протягивает мне. Утираю слезы, сопли, слюни, а он заводит машину, и мы едем дальше. Мне становится так легко, словно у меня с души не камень упал, а целая гора.       — Значит, он Каро, — говорит он через какое-то время. — А ты?       Я называю свое имя, и улыбаюсь, когда он пытается его повторить.       — Зови меня Блу. Так будет проще.       Он кивает:        — Я Дэрил.       Каро, наконец, приходит в себя и тихонько повизгивает. Я перевешиваюсь через спинку сиденья и глажу его по мохнатой холке, успокаивая ласковыми словами.       Мы едем около получаса, может, дольше, потом машина останавливается. Дорога перегорожена застывшими в хаосе автомобилями.       — Дальше пешком, — говорит Дэрил, — машина не пройдет.       — Далеко?        — Миль пять. Если срежем через лес, будет короче.       — Каро не сможет идти. Я его не брошу!       — Никто никого не бросит, понятно? — отрезает он. — Я понесу его.       — Это плохая идея. Он весит как взрослый человек. Если навалятся ходячие, мы не отобьемся. Иди один, мы заночуем в машине. Не в первый раз. Утром вернешься с кем-нибудь из своих. Если они согласятся, конечно. Возможно, Каро и сам уже сможет идти. Он волк, а не пудель, его так просто не пришибешь. Не вернешься — я тоже пойму.       Дэрил не любит долгих разговоров, он просто согласно кивает, достает из-за пояса и протягивает мне пистолет.       — Обойма полная. Я вернусь.       Он взваливает рюкзак на плечи и уходит, не оборачиваясь. Мне становится страшно, тоскливо. Но это правильное решение.       Сумерки сгущаются быстро. Зажигать свет в машине нельзя, надо засветло успеть напоить — накормить Каро, поесть самой. Долгие вечера, в которые нечем заняться — самое невыносимое в нынешней жизни. Когда ночуешь в доме, можно хотя бы завесить окна и зажечь свечку, почитать, порукодельничать. Можно тихонько спеть песню, Каро любит слушать, как я пою. Очень смешно гримасничает, если песня грустная и порывается подвывать, что жестко пресекается. Я раньше и не знала, что у волков такая живая мимика. Каро открыл мне целый мир.       От еды он отказывается, а вот воду жадно выпивает. Один зрачок у него расширен чуть больше, и я без ветеринара понимаю, что это сотрясение мозга. Скоро он засыпает, вздрагивая во сне, шевеля лапами. Наверное, гонит оленя или борется с живыми мертвецами. Он не знает никакой другой жизни.