You must come back home

Что случилось однажды, может никогда больше не случиться. Но то, что случилось два раза, непременно случится и в третий. — Пауло Коэльо.

***

Как же бесит, когда вся жизнь катится к чертям. Как бесит, когда ты становишься жалким и беспомощным. Как обидно бывает, когда твоя тяжелая работа заканчивается из-за какой-то глупости, дурацкой ошибки. Когда честно заработанные деньги тебе кидают в лицо, вместо того, чтобы почетно вручить в белом конверте. Как раздражает, до дрожи в руках, когда жена и сын, которые по идее должны тебя поддерживать, только и делают что портят настроение, что-то от тебя требуют и незаслуженно обвиняют. От такого хочется вырвать, убежать куда-то далеко и спрятаться в темном углу, в надежде, что там ты будешь в безопасности, но единственное, что ты можешь сделать, это плюнуть им под ноги, а потом пойти и напиться в дешёвом баре, чтобы хотя бы на одну ночь забыться в алкоголе. Так поступает и Чонгук. Выпивает каждый раз, когда на работе не складывается, когда Суан снова кричит на него и говорит, что он скатился, что уже не тот, что был двадцать лет назад, когда сын то и дело попадает в передряги, когда снова и снова приходится давать за него взятку. Чонгук бы давно плюнул на этого никчемного мальчика, давно бы перестал забирать его из полицейского отделения, если бы не Суан, если бы не её горячие слёзы. Она слишком любит это отродье, её материнское доброе сердце не позволяет ей обходиться с ним жестоко. Чонгук так устал от этого, что стал уходить все чаще и чаще, стал выпивать с каждым разом на одну бутылку больше вместе с коллегой — таким же несчастным, одиноким сорокалетним Чун Дже, который живёт вместе со своей старой матушкой. Он такой же «скатившийся», такой же сошедший с правильного пути, поддавшийся пьянству и сожалению. — Ты знаешь, — Чонгук громко поставил рюмку на стол и выдохнул. Пахло соджу, неимоверной усталостью и бессилием. — Мне это всё уже осточертело. Тошнит от этой семьи, Суан как всегда, — снова тяжело вздохнул и налил новую рюмку, — Её истерические крики до сих пор звенят в моей голове и так тошно от этого. — А мне вот нравится твоя Суан, славная девушка. — Была когда-то, — пьяно и как-то грустно усмехнулся Чонгук. — А мне она и сейчас нравится. Я бы… — Не начинай. Я прекрасно знаю о твоем отношении к моей Суан, — грубо отрезал Чонгук. — Уф, — Чун Дже громко и весело вздохнул и сказал. — Посмотри, сколько мы уже выпили, а ты, Чон, особенно. — Плевать, я могу еще, — он потянулся за новой бутылкой. — Ну нет уж, — Чун Дже вытянул у него бутылку и поставил на пол около себя. — Хватит. Пойдем, я вызову тебе такси. — Йааа не беси меня, я и сам могу дойти. — он резко встал и, шатаясь из одной стороны в другую, вышел. — Айгу, подожди! — Чун Дже вскочил и, расплатившись, выбежал за ним. — Боже от тебя несёт за два квартала. Ты так пьян, что даже не увидишь машину, которая будет нестись на тебя, если вот так будешь один шататься по городу. — Мне уже так тошно, что я вовсе не против, если эта машина будет последним, что я увижу. — Ой, а ну-ка замолчи. Не стоит так отчаиваться. В конце концов, ты сможешь найти себе новую работу, ты же очень умный и способный работник. Тем более у тебя хорошая физическая подготовка. Хочешь, я поговорю с руководителем Джан? Если я хорошенько попрошу, он точно согласится взять тебя обратно. — Айщ, не мели чепуху. Не унижайся перед этим утырком. Нахуй он мне сдался, я и так терпел его через силу все эти годы, — Чонгук остановился и пристально посмотрел на коллегу. — Если честно, я бы хотел, чтобы и ты ушел. Очень уж меня огорчает, то что ты останешься гнить в этой конторе. — Хах, протрезвел? — Еще как. Свежий воздух хорошо вставляет мозг, когда это необходимо. — Ладно, такси уже скоро должно подъехать, я подожду с тобой, а потом пойду домой. — Боже, какой заботливый. Почему бы тебе самому не сесть в такси? — Потому что я живу за поворотом, а тебе домой пилять не один час. — Ах, ну да, — Чон будто огорчился, но говорить ничего не стал. Они стояли так несколько минут. Время давно перевалило за полночь, телефоны у обоих точно отключились, а если и нет, то скорее всего, никто им даже и не позвонил, потому что все уже привыкли, что они вот так вместе выпивают, и возвращаются поздно. Суан уже перестала этому препятствовать, но когда видит опьяневшего Чонгука, сразу же начинает его отчитывать. Мать Чун Дже давно уже состарилась, она так же, как и Суан, любит своего драгоценного сына, так же не хочет обходиться с ним жестоко, не кричит на него и не ругает, но только сердце у неё болит за него и, когда он приходит пьяный, просто грустно провожает взглядом и вздыхает. Она уже не в силах что-либо изменить.  — О гляди, вот твоё такси, — сказал Чун Дже, когда Чонгук давно заснул сидя на старой лавке. — Чон! — А да, что? — потёр глаза и медленно поднялся. — Такси. — Да-да, вижу. — Давай, садись, я заплачу. — Не надо, я сам. Поехали, — тихо сказал Чонгук. — Ладно, тогда до завтра. Надеюсь, мы оба сможем отрезветь. Береги себя, — Чун Дже закрыл дверь автомобиля и отошёл на край бордюра. — Ты тоже, — шепотом, почти не слышно, сказал Чонгук, когда такси уже тронулось с места. Вечерний Сеул был прелестен. Он всегда очаровывал Чонгука, дарил ему какое-то блаженство и внутреннее спокойствие, но в тоже время очень тревожил. Он таил в себе что-то чёрное, тайное, никому неизвестное, что-то преступное и зловещее. Так выглядел город глазами Чонгука. За многие годы, прожитые здесь, он уже привык к его необъятной величине, к его яркости и красоте, но он по-прежнему скучал по Пусану. Давно он не посещал могилы родителей и давно не был на пусанском море. Чонгук вдруг подумал, что ему не хватает именно Пусана. Когда он приходил к родителям, ему становилось гораздо легче, хотя он чувствовал вину перед ними, потому что те были порядочными и честными людьми. Его отец не любил выпивку, а мать всегда строго ругала, когда Чонгук напивался, после этого он сразу же приходил в норму. Чон почувствовал, что именно в Пусан ему и нужно, что он устал от Сеула, от его колорита и вечернего таинства. — Водитель, остановите пожалуйста, — Чон расплатился и вышел. Ему показалось, что его вот-вот вырвет от тоски по родному городу, от тоски по детству и родителями, а еще от тех бутылок соджу, которые он буквально влил в себя. Свежий воздух сразу же вернул ему светлый разум, рассеял всю его тоску и мысли, оставив только лишь огромную усталость и тошноту. Чон долго шёл по слабо освещённым улицам, блуждал меж кварталов, а потом вышел на главное шоссе. Он шёл по дороге еле передвигая ноги, то и время спотыкаясь и сплевывая тошнотворную слюну. Ему было уже плевать на всё. На Суан, на никчемного сынишку, на руководителя-утырка, на всех кроме, пожалуй, Чун Дже. Хотя и его он временами ни во что не ставил. Пренебрегал его чувствами и считал его лишь хорошим собутыльником, но он знал как Чхве любит его, как привязан к нему, как сильно уважает его даже не смотря на то, что Гук так скатился, поэтому не бросал его и всегда держал на коротком поводу. Чонгук подошёл к самому краю моста. Смотрел вниз долго и ему начало казаться, что не так и далеко дно виднеется, что он и так уже опустился ниже некуда и холодные воды реки Хан несомненно примут его в свои объятия, поглотят и не отпустят. Он обязательно смешается с ними, станет единым целым и когда-нибудь просто испарится. Вот только… поссать захотелось. Все выпитые бутылки соджу в какой раз дали о себе знать. — Вот черт, — Чон отошёл от моста и, словно в бреду, пошёл на другую сторону дороги, где росло несколько деревьев. Как-то слишком неожиданно вдалеке появились два ярких огня. Чонгук долго смотрел и не мог понять что это. Он даже и не пытался, просто смотрел и ждал. Это оказалась машина. Чонгук долго смотрел, но уходить с дороги даже не думал. Взвешивал все за и против. Ему настолько осточертела, его нынешняя жизнь, что сейчас он бы с удовольствием расстался с ней благодаря этой замечательной машине. Чону показалось, что это его спасение. Его билет в светлый иной мир без пьянства, криков Суан, дурной работы, бесячего сына. Только он сожалел о том, что больше не сможет вернуться в Пусан. Он знал, что там, где солнце сменяет луну, его несомненно ждут мама и папа, но…море, его любимейшее пусанское море. Он не может его забыть, не может уйти от него. Чонгук был уверен, что они определённо связаны, что понимают друг друга. Оно единственное в целом мире — принимает его полностью и без остатка. Чон покрепче вцепился в свою сумку, висящую на плече, и уже думал сделать шаг, один единственный шаг, который бы смог вернуть его в Пусан, но машина, томно просигналив, резко остановилась и Чон тут же отлетел, перекачиваясь словно рулон бумаги, ударяясь об асфальт и получая множество ссадин и ран. Он подумал, что это, наверное, конец. Что наконец встретится с родителями, сможет вдоволь отдохнуть и больше не будет утопать в алкоголе, хоронить с его помощью свои печаль и злость на окружающий мир в самом дне души. Внезапно для Чона всё затихло. Птицы перестали сотрясать воздух своим щебетанием, звёзды перестали освещать зловещее чёрное небо, вода в реке Хан будто замёрзла и Чон вместе с ней. Он остановился. Водитель выбежал из машины и подбежал к Чонгуку. Перепуганный так, что ноги подкашивались, он начал его осматривать. — О нет, Боже, прошу, только не это, — у него потекли слезы. От осознания того, что произошло, у бедного водителя будто мир под ногами рухнул. Полная расстеряность и шок, — Чёрт, чёрт, чёрт! Так, спокойно… Что же делать, что же?! — Не долго думая, он поднял его и понес в машину. — Тяжёлый. Водитель аккуратно посадил его на переднее сиденье и пристегнул. Быстро сел зал руль, завёл машину и поехал в ближайшую больницу. Оказавшись в нужном месте, он тут же стал звать врачей, чуть ли не орав на всю улицу. Врачи тут же подбежали, засуетились, вытащили Чонгука и положили на каталку. Быстро отвезли его в неотложку, наложили швы на рану в области лба, осмотрели и другие раны. У Чона оказалось несколько переломов и, казалось бы, тысяча ссадин и синяков. Водитель долго сидел около него, переживал, постоянно теребил в руках замок от куртки. Вскоре в больницу приехала и Суан, но одна, без сына. Ему или было всё равно, или Суан как всегда со своей любовью, не стала будить того, не стала тревожить его молодое сердце среди ночи, посчитав, что будет правильней рассказать обо всем утром. Суан выглядела спокойной, но была бледна как первый снег, руки тряслись, ноги подкашивались, сердце отбивало удары со скоростью брошенного на пол мяча. Девушка еле сдерживала слезы когда разговаривала с врачом, молчала, когда встретилась взглядами с перепуганным, молоденьким водителем, но горько заплакала, когда увидела всего перебинтованного мужа в белой больничной одежде. Она нежно и легонько провела рукой по его щеке и долго не успокаивалась, пока не осознала что устала настолько, что тоже не прочь оказаться в коме. Сеул медленно просыпается ото сна. Солнце уверенно поднимается, освещая все потаённые уголки, уничтожая всю черноту, тайны и зло, что прячутся меж многоэтажками. Птицы, то и дело взлетают от малейших звуков и шорохов, рассекая облака своими крылышками. На дорогах постепенно начинают появляться машины, едущие куда-то на работу или же на отдых, возможно, кто-то из них едет в Пусан. В тот самый Пусан, где застряла душа Чонгука, в тот самый город, в котором он вырос, в тот город, где есть самое чудеснейшее море. Гук дышал медленно, почти неслышно. В палату уже несколько часов никто не заходил, чтобы не тревожить пациента. Сквозь большие зашторенные окна свет в комнату почти не попадал, отчего было темно и душно. Мужчина осознал, что проснулся. Он начал чувствовать кровать под собой, услышал тихое жужжание медицинских приборов, измеряющих его пульс. Он постарался открыть глаза. Сначала один, но потом резко закрыл его из-за легкой боли, затем осторожно открыл оба, хорошо проморгался, посмотрел в одну сторону, в другую, легонько потер их руками и только потом попытался приподняться на локтях. Через несколько минут Чонгук уже сидел на краю кровати и рассматривал на удивление целые и даже какие-то детские руки. Затем посмотрел на свои босые ноги и тапки около них. Обвел взглядом палату и наткнулся на кресло, в котором лежала его черная сумка. В горле стоял гадкий тошнотворный ком, такой обычно бывает после долгого сна, когда еще вечером, перед сном, плотно поешь. Чонгуку очень хотелось воды. Ему казалось, что не пил он целую вечность, но вот то, чего на самом деле хотелось, так это сходить в туалет, ведь перед смертью он так и не успел справить нужду. Чонгук надел тапки и медленно встал с кровати, легонько пошатываясь из стороны в сторону. Вышел из палаты и поплелся в туалет. Он немного знал эту больницу, потому часто здесь бывал, когда Суан отравилась просроченным кимбабом. Никто особо не смотрел на него, все были чем-то заняты. Чонгуку даже показалось, что он пустое место и после аварии и в самом деле просто исчез, смешался с воздухом и всеобщей атмосферой. Из туалета вышел красивый, молодой парень, с опущенной головой, и видится, что он не замечает не только его, но и всех остальных. Парень прошел мимо Чонгука, а Чонгук мимо него. Наконец зайдя в туалет он сделал то, о чем так долго мечтал. Но всё же что-то было не таким как раньше, несмотря на всю усталость, Гук чувствовал себя каким-то бодрым. Выйдя из кабинки, подошёл к умывальнику и хорошенько вымыл руки. Часто наблюдал за тем, как мужчины выходили из туалета и просто на прощание смотрели в зеркало, но руки они не мыли. Для Чонгука это было какой-то дикостью. Не то чтобы он прирождённый чистюля, но такие простые вещи, как мытье рук, он всегда считал частью себя, чем-то необходим для хорошей жизни. Как будто чистые руки обеспечат тебе хорошее будущее. Выключил воду, взмахнул руками дабы убрать капли воды, поднял голову к зеркалу и… Весь мир затих. Только в ушах раздавались глухие удары сердца полные ужаса, непонимания и какой-то удивительно-непонятной радости. В зеркале стоял не измученный жизнью сорокадвухлетний мужчина, а молодой двадцатидвухлетний Чон Чонгук.