You must come back home

Если любовь меняет человека быстро, то отчаяние – еще быстрей. — Пауло Коэльо.

***

Чонгук очнулся уже глубокой ночью в старом заброшенном помещении. Кроме обшарпанных четырёх стен, обросших плесенью по углам, было одно, сотню раз выбитое окно, забитое гнилыми досками, и тяжелая железная дверь, которая закрывалась совсем не плотно, оставляя сверху щель. Голова ужасно болела где-то на затылке, от чего Чонгук держал её опущенной, боясь прикоснуться к холодной бетонной колонне, под которой он был вынужден сидеть. Маджон мальчик умный, и вместо дряхлой верёвки, которая хоть как-то даёт шанс на побег, использовал наручники и пристегнул парней к ржавым трубам, которые, уже лет десять назад поддались коррозии. Когда Чонгук окончательно оклемался, то увидел в углу брошенный и скомканный пуховик Тэхёна. Он тогда испугался, что хёну холодно, хотя у самого конечности потихоньку начинали отмерзать. Он посмотрел на свои кроссовки разного цвета, а затем чуть приподнял голову, замечая перед собой сидящего на корточках Маджона. – О, очнулся, – пролепетал он, но Чонгук молчал. Да, его силы были на исходе, и лучше бы их приберечь для того, чтобы выбраться отсюда, но он не говорил отнюдь не по этой причине. Он сможет найти в себе силы, если захочет, но он не хотел, поэтому и молчал. – Как чувствуешь себя? Чонгук демонстративно отвернул голову. Затем вдруг забеспокоился и начал вертеться в поисках хёна. Наручники сковывали движения, но Чон был парнем изворотливым, поэтому, до боли искривив свою спину, он обернулся назад и увидел торчащее плечо старшего, который был прикован к такой же трубе, как и он. Чонгук хотел позвать его, проверить жив ли он вообще, но Маджон его опередил: – Он в порядке, не волнуйся, – улыбнулся парень, придвигаясь к Чонгуку. – Ты так переживаешь за него, меня это бесит. «А меня бесишь ты, сука.» – подумал Чонгук и ехидно улыбнулся. – Что? Чего смеёшься? – забормотал Маджон, хмуря брови. «Да просто рожа твоя смешная.» – снова отвечал ему Чонгук в своей голове. – Знаешь, мне как-то обидно. Ты даже шанса мне не дал. Почему ты так приклеился к этому Ким Тэхёну? – игриво спрашивал парень, немного наклоняя голову. – А... Он же из богатой семьи, верно? Чонгук вздрогнул. Этот утырок знает всё о Тэхёне, и, возможно, о Чонгуке тоже. «В каких рядах ты состоишь, что без труда копаешь информацию на людей?» – спросил Чонгук сам у себя. – Может, хватит молчать, а?! – взбесился Маджон, и Чонгук вдруг улыбнулся от того, насколько смешным он выглядит. – Хватит ржать! Ты надо мной смеёшься что ли, сволочь?! – кричал парень и резко ударил Чона в пах, от чего тот согнулся и раскрыл рот в немом крике. Маджон какое-то время просто стоял и смотрел на него, в глубине души радуясь его слабости, но вдруг, будто очнувшись ото сна, снова опустился перед ним и ласково сказал: – Ай, ну прости...Прости, меня, – лепетал он, наклоняясь и целуя член Чонгука. От этого движения парню захотелось вырвать. Он резко поднял ногу, отталкивая мальчика от себя. – Да уж... Ну и характер у тебя, Ли Чон, – говорил тот, отряхивая одежду от грязи. – Скажи мне, почему ты так приклеился к нему? Почему не смотришь на меня? – Потому что ты кусок дерьма, – наконец-то в голос ответил Чонгук, снова улыбаясь. – Ох, ну хоть заговорил, – криво улыбнулся Маджон, хоть и снова хотел ударить Чонгука за его дерзость. – Я задал два вопроса. – Я ни к кому не клеился. – отвечал Чон. – Мы как кофе с молоком. - В смысле? «Тупой ублюдок.» – Когда в кофе добавляешь молоко, оно просто растворяется в нём, и уже невозможно отделить кофе от молока. Так и я с ним. Я просто влюбился и растворился в нём, а он во мне и всё. Нас невозможно разделить, – объяснял Чонгук, удивляясь собственным словам. Ему отчего-то казалось, что он сейчас говорит невероятно правильные и красивые вещи. Захотел, чтобы кто-нибудь погладил его по головке за это. –Чтоб ты понимал, уже не существует меня или Тэхёна по отдельности, существуем только мы. – Нет, ну всему должен быть предел, – не верил Маджон. – Ох, сорри, ублюдок, но я не намерен никому изменять. – Айщ... Нарываешься, ей богу! – шипел младший, хватая Чонгука за волосы. – Я серьёзно, Чон, тебе придётся быть хорошим мальчиком. – Да пошёл ты, – ответил он, фыркая Маджону в лицо. Парень тут же взбесился и снова ударил Чонгука, только на этот раз в живот, затем ещё раз, а потом ещё и ещё, пока тот не согнулся пополам с открытым ртом. Его удары были слабыми, словно бьёт девушка, но если бы он на самом деле был девушкой, то ему можно было бы хлопать стоя за такую силу. Чонгук скривился, проглатывая боль, а затем поднял голову, просто смотря на него. Он готов вытерпеть сто, тысячу таких ударов, лишь бы отвлечь всё его внимание на себя, потому что думал, что так сможет защитить Тэхёна. – Могу ли я узнать, что ты от меня хочешь? – вдруг спросил Чон. – Как? Ты ещё не понял? – удивился парень и сел около него, поглаживая пальцами живот. – Я же говорил, что хочу с тобой на свидание, хочу встречаться с тобой и всё такое. – Почему? – Ты красивый, – ответил Маджон, опуская пальцы к его члену. – Руки убрал, – вдруг занервничал Чонгук. – А что? Боишься? – заулыбался парень, чувствуя, как старший напрягся. – Это тебе стоит бояться, – огрызнулся Чонгук. – Мне кажется, не смогу сдержать свою рвоту. – Что? Тебе плохо? – вдруг спросил он, жалобно округлив глаза. – Смотря на тебя так и хочется вырвать, – ответил Чон. – Айщ... – зашипел младший и силой надавил на его член, отчего Чонгук вздрогнул и напрягся ещё сильнее. – Ну-ну, мальчик мой, не нервничай, – успокаивал его Маджон, забыв про все формальности. Он поглаживал его член, чувствуя подушечками пальцев горячую плоть, а Чонгук бился в конвульсиях, потому что мог стерпеть только тэхёновы прикосновения. Все остальные ему были чужды и противны. Он дёргал руками, чувствуя, как горят его запястья. Готов был ломать себе руки, сдирая кожу, лишь бы забить этого придурка и выйти вместе с Тэхёном, наслаждаясь запахом крови и собственной победы. – Пусти меня, – шипел парень, напрягая свои руки, а затем с силой дёргая ими. – С чего бы? – загадочно улыбался младший. – А чего ты вообще нас сюда приволок? – злился Чонгук, чувствуя, как врежет ему по самое не хочу, когда освободится от этих долбанных наручников. – Честно... Просто возникла такая идея. - лукаво ответит мальчик. Его глаза в темноте блестели адским пламенем, но от чего-то казались поникшими и кукольными. Он вёл себя словно Дьявол, возомнил себе, что выйдет безнаказанным, сухим из этой черной вязкой жидкости, но ни Бог, ни сам Чонгук так просто его не отпустят. В его душе поселился дикий, какой-то не родной, страх и бешеный, всепоглащающий азарт. После этих слов глаза Чонгука в миг округлились, а волосы на теле встали дыбом. В комнате, где сами стены и трубы издавали запах плесени и гниения, где темнота пыталась скрыть засохшие пятна крови и трешины, вдруг запахло нелюдской злостью и желанием врезать: – Ты, блять, больной?! Ты представляешь, что натворил?! Просто так похитил двух людей! – кричал на него Чон. – Больной ублюдок! – А что мне оставалось делать?! Ты избегаешь меня, водишься везде с этой шавкой, а на меня ноль внимания. Здесь мы хотя бы вместе, и я могу делать с тобой, что хочу. – Единственная шавка здесь ты! Отпусти меня, иначе, поверь мне, ты не выйдешь отсюда живым! – Ой-ой, напугал, – истерически засмеялся Маджон, но через секунду напрягся и стал серьёзным. Казалось, будто что-то начинает в нём ломаться. – О да, поверь мне, я не шучу. Вот сломаю наручники и разотру твою рожу об асфальт. Никто тебе уже не поможет. – А мне и не нужен никто! – вдруг закричал Маджон. – Никто не нужен! Чонгук вздрогнул и нахмурил брови. «На кой чёрт тогда ты меня сюда приволок?» – подумал он. – Отпусти меня, раз я тебе не нужен, – сказал Чон, пытаясь выглядеть добродушно. – Нет! – кричал на него младший, затем опустился на колени, стягивая с того штаны. – Э-э-эй, ты что делаешь?! – запаниковал Чонгук. – Что хочу то и делаю, – прошипел он, стягивая и боксеры. – Отвали, блять! Я серьёзно! Не трогай меня, ублюдок! – кричал на него Чонгук, дёргаясь во все стороны. Запястья изнывали от боли, но она помогала ему чувствовать себя живым. Он дёргал ногами туда-сюда, пытаясь сбросить с себя парня, но тот всё равно умудрился коснуться члена своим мерзким языком и на какое-то время поглотить его почти на половину. В тот момент Чонгук думал, что это самый худший день в его жизни. Будто сами боги говорили ему: «Ты должен вернуться домой». И Чонгук бы вернулся. Куда угодно. Пусть к самому началу, но он бы вернулся. Он бы прожил всю жизнь заново, лишь бы снова встретить Тэхёна, но он бы не допустил встречи с Маджоном, потому что этой сволочи в его жизни не должно быть. Он уже начал думать, что там было не так уж и плохо, что Суан вовсе не истеричка и не больная. Если бы он мог заплакать, Чонгук бы пролил все свои слёзы, потому что терпеть минет младшего было до боли в груди, отвратительно. Он дёргался, изгибался, двигал бедрами, но только усугублял своё положение, ощущая, как младший практически давится его членом. В какой-то миг Чон упёрся ногой в его живот, когда тот касался своим языком нежной чонгуковой кожи, и откинул его в стену так, что тот с силой ударился спиной. – А-а-йщ! – крикнул он, изгибаясь от боли. Чонгук заглатывал воздух с такой силой, будто, казалось, через секунду он исчезнет. «Главное дышать!» – думал про себя Чон, подавляя приступ тошноты. Маджон ужасно его раздражал, а получить от него минет было для Чона предательством. Даже если Тэхён простит его за это, Чонгук уже никогда не сможет с этим смириться, хотя он и не проявлял никакой инициативы. — Айщ, ты достал меня, Чон! – зашипел парень, поднимаясь и выплевывая сгусток слюны. Он засунул руку под пальто, копаясь во внутреннем кармане, и в следующий миг вынул оттуда небольшой черный пистолет. Чонгук не знал, был ли он заряжен вообще. – Откуда у тебя оружие? – пытался заболтать его Чон, сохраняя спокойствие. – О, поверь, мне не составило труда достать его, – улыбался младший, приставляя ствол к макушке старшего. – Какого чёрта ты творишь? Разве не клялся пять минут назад в любви? – Ну, что было, то было, но знаешь, ты, блять, дерзкий слишком. Мне бы пыл твой поубавить немного. «Мне бы твою тупость поубавить, сука» – думал Чонгук, удивляясь тому, что Маджон направил пистолет именно на него. Они молчали какое-то время. Чонгук дышал ровно и тихо, будто был абсолютно спокоен, Маджон смотрел на него, прищурив глаза. Он тоже молчал, смотря на Чонгука, и ему показалось всего на секунду, что его лицо кажется удивительно знакомым, будто раньше, когда-то давно они уже встречались. Он сделал пару вдохов и выдохов и понял одну очень ценную истину: Чонгук спокоен именно потому, что пистолет направлен на него. Маджон тут же шаловливо улыбнулся, радуясь своей смекалке и резко встав, побрёл к Тэхёну, направляя пистолет в его сторону. – Эй, ты что делаешь?! – тут же спросил Чонгук, чувствуя, как к горлу подступает неконтролируемая паника. – А что, боишься? Ишь какой, только о нём и думаешь. – Маджон, отпусти меня, – умолял Чонгук, выворачивая спину, в попытке обернуться. – Нет уж, с чего бы? Я хочу посмотреть, как ты будешь плакать над трупом этой сволочи, – ухмылялся парень, запугивая Чонгука. Он не хотел проливать кровь, а хотел только лишь сломить его. – Маджон, пожалуйста, просто отпусти меня. Я обещаю, всё будет хорошо, просто пусти, блять! – по его лицу стекал пот, хоть он и чувствовал отдалённо, как отморозились его нос и уши. Было уже так холодно, что по телу разливалось тепло, от чего кожа становилась красной и горячей, будто Чонгук лежал в тёплой ванне. – Почему я должен верить тебе, а? – Маджон, эй, ты же любишь меня? Отпусти, и я сделаю всё, что хочешь... – сказал Чонгук, не веря своим словам. – Обещаешь? – вдруг робко улыбнулся он, чувствуя, что вот-вот победит. Чонгук какое-то время молчал, обдумывая план действий, но затем чётко и жёстко сказал: – Обещаю. Маджон был на седьмом небе от счастья только от этих слов. Он подошёл к нему, всё ещё держа пистолет в руке, достал ключи из кармана и, наклонив Чонгука чуть вперёд, повернул ключик пару раз в замочной скважине, и когда наручники клацнули, вытащил оттуда его руки. – Айгу... Твои запястья, – ласково прошептал парень, поглаживая тонкую кожу. "Ой, только не делай такое обеспокоенное лицо, утырок." - подумал Чон. – Совсем не больно, – усмехнулся парень, ликуя свободе. Когда он взглянул на свои руки, то увидел разодранную красно-фиолетовую кожу. Он смотрел на них, уже не чувствуя боли, и ему казалось, что вот-вот кожа порвётся, и кровь хлынет красным ручьём. Чон медленно поднялся и, натянув на себя штаны обратился к Маджону: – Опусти пистолет. – Разве я могу доверять тебе? – боялся парень, пытаясь сделать из себя всемогущего короля. "Нахуй отпустил раз не доверяешь?!" - крутилось в голове бывшего заложника, перебивая слова младшего. – Тем более ты говорил, что сделаешь всё, что захочу. – И чего ты хочешь? – спросил парень, прищурив глаза. – Как на счёт поцелуя? Ну так... Для начала, – заулыбался младший, но хватки не ослабил. До сих пор держал пистолет, вцепившись в него так, что костяшки пальцев побелели. – Опусти пистолет, я прошу тебя, – пытался успокоить его Чонгук, но в душе появлялось чувство, будто это не закончится никогда. – Сначала ты… – сказал парень, поднимая одну бровь. Чонгук мялся. Он стоял на месте, не решаясь что-либо сделать. Маджон прекрасно понимал, что тот лишь тянет время, выдумая план побега, и он знал, как заставить Чонгука действовать в свою пользу. Он резко развернулся и, подойдя к Тэхёну вплотную, снова направил ствол на него. У Чонгука тут же округлились глаза, и он почувствовал, как со лба стекает пот и падает куда-то на пол. Он подошёл к Маджону, на миг сжал кулаки так, что ногти больно врезались в кожу, оставляя на ней фиолетовые следы, затем разжал их и обхватил парня за лицо, готовясь его поцеловать. Чонгук посмотрел в его чёрные безжизненные глаза и только сейчас вспомнил, что он его сын. Он всеми силами не хотел верить в его поведение. Если бы Чонгуку сказали, что Маджон пьян, он бы поверил. Если бы ему сказали, что Маджон под наркотой, он бы поверил. Если бы ему сказали, что у парня психические расстройства, он бы поверил. «Как же ты могу вырасти таким ублюдком?» – подумал Чонгук и, крепко ухватившись за его лицо с силой ударил своей головой, от чего череп тут же затрещал, и потемнело в глазах у обоих. Чон быстро оклемался и, не щадя себя, схватился за руки парня, пытаясь выбить у него пистолет. Говорят, что в экстремальных ситуациях люди приобретают нечеловеческую силу и, кажется, для Маджона это был именно тут случай, или он на самом деле не был тощим слабаком, потому что удивительным образом мог противостоять Чонгуку, выгибаясь в его руках, словно змея. Он ни за что не хотел отпускать пистолет, потому что осознавал, что без него ничего из себя не представляет. В какой-то миг он почувствовал курок под своим пальцем, а Чонгук продолжал вырывать пистолет из рук. В тот же момент он ловко вывернулся, освобождаясь от его мёртвой хватки, и в комнате послышался выстрел. Оглушающий и пугающий выстрел. Чонгук вдруг почувствовал, как умер. Он видел кровь, но был абсолютно цел. Тогда он почувствовал как ноги становятся ватными и упал на пол, больно ударяясь коленями так, что боль прошибла до самого мозга, заставляя волосы встать дыбом. Он подпозл к Тэхёну, ощущая как смешивается его запах одекалона с запахом крови. Тот молчал, а из его длинной загорелой шеи сочилась яркая артериальная кровь. У него оставались считанные секунды, потому что попадание в сонную артерию не давало шансов на жизнь вообще никаких. Чонгук ухватил его за руки, умолял очнуться, бил по щекам, но всё тщетно. У него ужасно болело горло, будто изнутри его разодрали вилкой, а затем залили расплавленное серебро. Чон не мог вымолвить и слова, не мог докричаться до любимого и он думал, что Тэхён не слышит его именно поэтому. Параллельно с плачущим Чонгуком, в комнате слышался чей-то ужасный надрывающийся крик. Голос оглушал, не давая возможности высказаться или позвать на помощь. Но как только этот дикий вопль прекратился, Чонгук понял, что горло у него болит именно потому, что кричал он сам. Его окровавленные руки дрожали, боясь отпустить Тэхёна и прикоснуться к себе. Он уже не отличал запаха хёна, от запаха сырости в этой команте. Его ноздри и лёгкие наполнились запахом крови, а по венам растекались слёзи скорби. Он нашёл в себе силы ухватиться за голову, чуть ли не выдерая волосы. Он смотрел на красные ладони и плакал улыбаясь прилипшым к ним собственным волосинкам. В черепной коробке всплыло ценное воспоминание, как когда-то в своих руках он держал волосы старшего. Сквозь слёзы Чон ненароком заметил, насколько тёмными стали волосы Тэхёна. Будто он принял его цвет. Будто Чонгука в нём было слишком много. Тогда к его ногам вдруг упал пистолет и он схватился за него, поднося дуло к своей голове, чувствуя как сможет освободиться и спасти Тэхёна. Он хотел бы орать на Маджона, который стоял в тёмном углу, смотря на свои руки и нервно заглатывая воздух, бить его до потери пульса, затем лечить его раны и бить снова, пока тот не сдохнет окончательно, но у него уже не было сил. Он вспомнил мысли, которые преследовали его когда-то. Потеря Чундже и Юнхи - это как потерять обе руки, потеря Чимина - будто лишиться ног, а потеря Тэхёна - это пуля в голову и ни секунды на размышления, поэтому Чонгук и не думал, не представлял жизни без него. Иногда нужно умереть, чтобы начать жить. И Чонгук в глубине души был уверен, что сможет выжить, если потратит эту пулю на себя. В последний миг он вспомнил свою ссору с Чимином и ему стало невообразимо жаль и стыдно перед парнем. Он нашёл руку Тэхёна и схватился за неё, будто говоря всему миру, что уходить на тот свет они тоже будут вместе. Он уже бился в агонии, потому что душа его уже умерла. Вдох. Выдох. Выстрел. Чонгук упал, а пистолет полетел куда-то в тёмный угол. Возможно, у него оставалась пара тройка секунд и он подумал: «Так и умру в разных кроссовках...» И тут же стало окончательно темно и тихо, будто он заснул. И весь мир вместе с ним. Будто боли никогда не существовало. Стало тепло и мирно, будто он оказался в обьятиях матери.

***

Вселенная рушилась. Никто уже не услышит криков Чимина во время похоронной процессии. Зато все смогут с гордостью сказать, что это была искренняя любовь до конца жизни. У всего есть начало, и всё должно когда-то заканчиваться. Возможно, Чундже найдёт обручальное кольцо Чонгука, которое он оставил для него ещё в середине лета, в верхнем ящике стола. Он заплачет, но ни за что не оденет его, потому что не сможет. Чимин, возможно, найдёт ответ на свой вопрос "почему он любит Юнги?". А он, несомненно, его любит, потому что как оказалось, Мин был первым, кто увидел его слёзы и принял их, не о чём не задумываясь. Чимин уже это понял, просто не хочет признавать. Перед Юнги он изначально был без маски. Парень и смеялся и плакал перед ним, ходил пьяным и уставшим, но он понял, что Юнги принял его именно таким. Его фальшивая улыбка оказалась больше ненужной, и он решил, что впредь будет таким всегда. Конечно, крошка Чимин был эгоистичным, потому что изначально использовал Юнги лишь бы удалить свою боль. Он отдавал Тэхёну всего себя, хотя тот ни капли не принял. В какой-то момент это сломило Чимина, но он нашёл поддержку в Юнги и умело воспользовался этим. Конечно, Мин тоже не совсем чист на руку. В первый день в нём заиграло удивительное чувство дежавю, потому что Чимин ужасно был похож на его покойного ученика Джемина, к которому он испытывал тёплые чувства. Он пытался найти замену, удалить свою боль, но со временем начал осознавать, что Чимин другой, и он принял его полностью и без остатка. Оба, наверное, выходят самыми отрицательными героями, пусть и действовали ради себя, но этого уже никто не узнает. Чонгук так и не открыл подарок Чимина и, следовательно, не узнал, что он ему подарил и какие слова написал в открытке. Он так у не увидел свой портрет, нарисованный Тэхёном, потому что договорились, что хён покажет его, когда привезут золотую раму ручной работы. Но раму уже не привезут. До дня рождения Тэхёна оставались считанные дни, но никто уже не сможет вдоволь насладиться этим временем.

***

В эту же ночь на улице выпал первый снег, будто сама природа хотела скрыть это событие ото всех, стереть этих людей из воспоминаний общества, но стирать уже нечего, потому что мир разрушен.