Белая грива

Главными признаками Лакельфендеров, внушающими другим уважение и трепет, были чернеющие с возрастом гривы и хвосты, так контрастно выглядящие с безукоризненно-снежной шерстью. Это была благородная черта самых верных и знаменитых подданных королей или даже самих королей, просто рыцарей и героев, которыми суждено было стать и новому поколению. Если ему повезёт достигнуть заветной смоляной темени своих волос. Лаки всегда боялся, что ему не посчастливится. Он боялся посрамить фамилию, но знал, что ему это суждено. Было бы глупо ожидать чего-то иного от жеребчика, который больше похож на кобылку, субтильного, хрупкого и вечно худого — настолько, что белоснежная кожа обтягивала рёбра, а по животу к паху тянулись характерные впадины. Глава семьи Лакельфендер, весомо подняв перо, напоминал о величии своего рода едва ли не каждый день. Он торжественно напоминал факты из родословной или даже её всю, чтобы выполнить свой долг и добросовестно вразумить подрастающее поколение, напомнить ему о чистоте их породы и о главной цели каждого Лакельфендера: не дать славному клану выродиться, раствориться в бледной толпе незрелых поганок или, хуже того, стать одной из её ячеек. А Лаки и был этой самой бледной поганкой. Также он был скелетом, шваброй, заморышем, дохлым уродом, и знал об этом от не скупившихся на характеристики братьев, у которых было очевидно больше шансов стать выдающимися представителями семейства. — Может быть, — язвили самые остроумные из них, — если ты притворишься кобылой, отец позволит тебе обзавестись если не кобылой, то хотя бы жеребцом. Кобылам простительно ходить, как будто на них мешок муки грохнулся! Дело осложнялось ещё и тем, что жеребца Лаки действительно хотел бы больше, чем кобылу. Однажды его хвост наконец-то почернел, пусть и с большим опозданием. Молодой Лакельфендер с неверием смотрел на окрашенные пигментом волосы, растирал их, словно при стирке, боясь, что это — шутка братьев, и смоль вот-вот осыплется с молочных прядей… Но этого не происходило. Лаки не мог забыть недели радостного ожидания до этого, пока хвост часть за частью становился сначала каштановым, а затем — таким чёрным, что практически поглощал свет. Братья одобрительно загудели и похлопали Лаки по плечам. А отец даже улыбнулся ему тогда. Отец никогда ему не улыбался. Лаки верил, что ещё чуть-чуть, ещё немного усилий — и отец даже обнимет его. Он воспрял духом, пытался быть самым лучшим сыном едва ли не в городе, не только в своей семье, но всё было тщетно. Грива никак не хотела присоединяться к хвосту и темнеть. Надежда и уважение в глазах старших жеребцов медленно угасали, возвращались подколки и откровенные издевательства. После краткого периода благосклонности и дружбы прежний холод показался ещё более мучительным. Лаки ненавидел свои отсталые, недоразвитые гены, ненавидел самого себя за то, что не оправдывает надежды семьи. Ему уже начинали намекать, что кормят его зря. Была то жестокая, но шутка или нет — молодой жеребец так и не понял. Он просто отказался от приёма пищи практически совсем, лишь бы не объедать клан, не тяготить его слишком сильно своим существованием. Но без нормального питания его шансы реализоваться хотя бы как пони, как сильному и мужественному жеребцу начали таять ещё стремительнее. Семейная одержимость вопросами благородства и породистости не дала юному Лакельфендеру копнуть глубже — и его ненависть к себе вышла на новый виток. Он даже как-то странно, горько радовался, когда после очередной неудачной попытки суицида ему ампутировали перемолотые в кашу крылья — их нельзя было спасти. Два крупных шрама на спине смотрелись много серьёзнее множества мелких на внутренних сторонах передних и задних ног. Снесённые подчистую, даже без остатка культей, крылья чётко указывали на его место: ничтожество, ублюдок, отброс, дефектный выродок. Но никакие принятые страдания не делали чёрной и его гриву. Однажды Лаки попался на глаза салон, куда заходили неформалы, и всё решилось само собой. Домой он вернулся, сияя улыбкой от гордости, с выкрашенной в чёрный цвет гривой и несколькими парами серёг в ушах, потому что ему страшно понравилось, как эти украшения смотрелись на мастере. Необычно, дерзко и… — Омерзительно! — вскричал отец, увидев его. Он был вне себя от бешенства. — Лакельфендеры никогда не унижали себя столь подлым обманом! Тебя кто-нибудь видел?! Скажи, костлявый болван, тебя кто-нибудь видел?! Это было самое сильное и яростное проявление эмоций, которое только видел Лаки от главы семьи. Он мечтал о том, чтобы такой была сила любви к нему, но, увидев лишь равноценную мечте злобу, задрожал всем телом, едва удерживая слёзы. — Д… д… д-да… Я шёл п-по улице, п-папа… Стареющий жеребец взревел от стыда и негодования, воздевая копыта к потолку, прежде чем накрыть ими голову и пробормотать: — Я лишу тебя наследства, ты, жалкий, никчёмный, ни на что не способный петушонка… Деррил! — рявкнул он в сторону одного из старших братьев Лаки, не в силах успокоиться. — Отмойте его и приведите в нормальный вид! Объясним всем, что облили его смолой, но не успели вывалять в перьях! Загоготав, старшие жеребцы направились к пятящейся, дрожащей тонкокостной фигурке. — Что, Лаки, ещё глубже в жеребячество? — глумились они. — Маленького белого Лаки нужно помыть? — Я не белый! — краснея от слёз и унижения, выкрикнул юный жеребец. — Мой хвост чёрный, по-настоящему чёрный! Я просто…. Я просто хотел, чтобы вы любили меня! — А если мы получше потрём? — издевательски промурлыкали в ответ. — Может, тогда и яйца заодно смоем, может, жить полегче станет кобылочке! — поддержали его издевательским ржанием. — Я не кобыла! — рыдал Лаки, пытаясь вырваться из копыт, что не прилагали никаких усилий для того, чтобы удерживать его. — Да что ты говоришь?! — прошипел отец, вдруг подскакивая к нему вплотную. Лакельфендер-неудачник замер. Отец никогда прежде не участвовал в издевательствах. Не слишком часто пресекал их, но и не творил лично; видимо, в этот раз Лаки действительно разозлил его. — Тогда зачем ты насовал себе в уши это?! И он со всей силы рванул зубами за одну из серёг, с отвратительным треском живых тканей порвав хрящ. Братья завершили его работу, и ко всему списку шрамов на теле Лаки добавились разорванные уши. Но эта боль была практически ничем, он привык к ней, пока причинял её сам себе. Наверное, именно поэтому он ходил к тому мастеру ещё несколько раз, снова и снова прокалывая только зажившие уши. Его не останавливало даже то, что хрящи просто перестали срастаться, и уши приобрели вид истрёпанных лохмотьев; он продолжал прокалывать все более-менее живые места на них раз за разом, пока не стала известна главная и единственная тайна, которую он пытался сохранить. Тайна его ориентации. Отец не избил его. Не вырвал по обыкновению пирсинг, не наорал, брызжа слюной и сотрясая стены многоэтажными выражениями. Лишь бросил тихое и презрительнейшее: — Убирайся вон. И отвернулся на своём кресле. Лаки ощутил, как внутри всё обрывается. Он был готов к любым лишениям, но никогда не думал, что потеряет дом. Семью. Пусть даже такую. Одиночество страшило его. — Отец… — умоляюще прошептал он, делая шаг вперёд. Его недлинный хвост опустился так низко от душевного потрясения, что кончиками волокся по полу. — Папа, пожалуйста… Но глава клана оставался холоден и замкнут, как тень глухих скал. Он даже не повернулся, когда припечатал: — И не надейся, что когда-нибудь тебе здесь будут рады, Лаки. Юный жеребец отдал бы всё, чтобы узнать, что на самом деле отец так прячет слёзы. Но ему больше нечего было отдавать. Даже свои последние сбережения он отдал за новые серьги, что блестели теперь в его ушах. Выйдя из отцовского кабинета, Лаки до крови раскусил губу, пытаясь не зареветь, и выдрал их самостоятельно. Из родового особняка бескрылый плёлся так медленно, как только было возможно. Он и не имел сил, чтобы идти быстрее, и хотел остаться хоть ещё на несколько минут, пусть даже здесь он уже никто. Не оправдал надежд семьи. Не смог поддерживать даже то, что все остальные поддерживают без труда. Ничтожество в самой своей сути. — Лаки! — услышал он отчаянный шёпот, когда сошёл с последней ступени крыльца. Он медленно поднял голову. В окне мелькнуло заплаканное лицо его сестры, Фионы, а затем через форточку в снег вылетел звонкий холщовый кошелёчек. Все деньги, что кобылке удалось скопить, экономя на школьных завтраках. Лаки ни за что не подобрал бы его раньше, не опустился бы до воровства, но у него не было другого выхода. По сути, он больше не был Лакельфендером. Ему уже некуда было падать ниже. Монет не хватало на то, чтобы снять себе жильё. Для работы Лаки не умел ничего, кроме того, чтобы быть тем, кем быть больше не сможет, а учитывая, что у него даже не было кьютимарки, он и с этим не смог справиться. Но жить, работать хоть кем-нибудь в одном городе с семьёй, что его изгнала? Встречать те лица, что отказались от него, что теперь не удостоят его даже пинком? Жеребец не мог этого вынести. Лаки взял первое направление, на которое хватило сброшенных денег, не глядя, куда привезёт его поезд. Станцию свою он узнал, когда контролёр потребовала сойти на платформу согласно предъявленному билету. Невидящий бесцветный взор бестолково скользнул по новенькой табличке с названием города — и белый жеребец с чёрным хвостом затерялся на улицах.