Белая грива

Зима выдалась мягкой, и антураж выстроенного на холмах города лишь подчёркивал глубину пушистых сугробов, пастельные переливы неба и желтоватый свет фонарей, мутный, словно пробивающийся через невидимую корочку лёгкого мороза. Одна улица здесь располагалась над другой, огораживаясь аккуратными домами преимущественно из двух этажей или пасторальными толстенькими заборами. Брусчатка на дорогах, связывающих разные уровни города, круто меняла свои изгибы в соответствии с резкостью поворотов. Здесь почти все они выглядели едва ли не отвесно. Несмотря на живописность, пейзажи городка не славились разнообразием. Легко потеряться — вот что выяснил Лаки в свой первый же день здесь. Придётся потратить некоторое время на примечание и запоминание особых знаков для ориентирования. Молодой изгнанник, слушая нудное гудение ног после целого дня беспрерывной ходьбы, порадовался, что темнота застала его неподалёку от ночлежки для бездомных. Радость была преждевременной. В воображении пусть и не обласканного, но выросшего в богатой семье жеребчика такое неприглядное место представало чем-то вроде солдатской казармы, где геометрически правильными рядами стоят аскетичные двухъярусные кровати с жёстким казённым бельём. На деле же это оказалась свалка совершенно невообразимых засаленных тряпок, на которых в беспорядке валялись храпящие, стонущие, смердящие тела. Взглянув на одну из плоских, залёжанных подстилок, Лаки с трудом удержал в желудке почти переварившийся уже завтрак и лёг прямо на пол. Он проснулся от нестерпимой вони взгромождающегося на него тела. Чистый, белоснежный жеребчик с молодым и упругим телом не мог не привлечь к себе внимания. Лаки вырвало. Он, поскальзываясь на собственной рвоте, словно смешанной с чем-то ещё — а это, учитывая общий антураж места, могло быть что угодно, и бывший Лакельфендер не хотел думать, что именно, потому что ему уже нечем тошнить — змеёй выскользнул из-под грузного тела и бросился вон, благо, у него не было вещей, ради которых нужно было задерживаться. Почти рыдая от унижения, отвращения и ужаса, Лаки лихорадочно отмывался снегом. Он растирал себя всего, синея под шерстью, дрожа и стуча зубами, но не мог остановиться. Ему нужна была ванна, горячая ванна, и не из-за холода, а ради того, чтобы смыть омерзительные прикосновения. Жеребцу казалось, что они навсегда останутся на шкуре, будут преследовать его повсюду. Он закричал во всё горло, как умалишённый, галопом бросаясь под снегопадом прочь, и съёжившиеся от льдистости сугроба мышцы шокированно воспламенились от нагрузки. Лаки смог остановиться лишь в крытом переходе — мостике, перекинутом через два «берега» самых высоких точек города. Всё ещё всхлипывая и дрожа, жеребец свернулся в самом отдалённом от предполагаемого прохода углу и, съёжившись как можно незаметнее, еле смог заснуть. Температура воздуха неумолимо падала, но даже тут было лучше, чем… На второй день изгнанник продолжил исследование города, в который попал, но на сей раз его взгляд не блуждал рассеянно по всему подряд, а невольно задерживался на кофейнях, булочных, ресторанчиках, кафе, закусочных… Лаки не ел с момента своего ухода из дома, и пережитый стресс только напомнил об этом. Пегас обшарил копытом свою гриву. В ней не застряло ни единой монетки. Некогда богатый и знатный жеребчик провёл полдня, пытаясь отыскать какую-нибудь подработку, но везде, где не требовались специальные знания, нужна была грубая сила. Хозяева, только взглянув на его ноги-веточки и хрупкие аристократичные копыта, не могли сдержать ухмылок и сочувственно качали головами. Лаки вернулся в переход и встал там с протянутым копытом, не имея других альтернатив. Он выглядел всё ещё неприлично чисто для попрошайки, однако заметные шрамы на месте крыльев могли разжалобить прохожих и заставить причислить несчастного к калекам. Но с каждой упавшей в копыто монетой, пусть даже редкой, вытертой и помятой, Лаки ощущал всё больше стыда и унижения. Он спрятал лицо за гривой, и ему стало только хуже: вечно видеть перед глазами её белизну, напоминание о причине всех его жестоких бед и позора. Но, когда сквозь слёзы и молоко волос мелькнуло что-то яркое, Лаки откинул полог с лица. Назвать это радугой было бы громко и неверно, но бросивший ему в копыто монетку жеребец определённо притягивал к себе взгляд. Высокий, статный, со знойным разрезом бледно-зелёных глаз, он перевил две своих левых ноги татуировками столь же гибких и жарких, как он сам, драконов. Даже компактность причёски не могла скрыть, сколько же огненно-красных волос в неё входит; Лаки, засмотревшись, даже не поверил, что всё это — настоящая грива жеребца, что она вообще может вырасти до такой длины, но яркий хвост, свободно струящийся за ним, не давал глазам солгать. Внезапно блистательный красавец слегка повернул голову, стрельнув в остолбеневшего попрошайку жгучим лукавым взглядом. Если бы мысли Лаки не были так заняты едой и невесёлыми думами, он бы возбудился. Он был в этом уверен. Но бежевый жеребец скрылся в толпе, и морок пропал. Лаки простоял в переходе до самого конца, пока заведения уже не подошли ко времени своего закрытия, в надежде собрать побольше. Выйдя из-под кровли с тяжёлым грузом стыда на спине, жеребец добрёл до первого попавшегося места. — Добро пожаловать в кафе-бар «Чёрное перо», — радушно поприветствовал гостя иронично белоснежный жеребец средних лет. Смысл названия открылся, когда Лаки увидел скромный персонал: официанта и бар-леди, настолько вороных, что их точно не увидели бы в темноте. Всю следующую неделю Лаки ходил именно сюда — не только потому, что это было близко, но и потому, что в это место явно заходил тот блистательный незнакомец, иначе зачем ему так часто появляться в окрестностях и ходить именно в этом направлении и обратно? Не ради белого бродяжки же. Хотя однажды, примерно на третий день, высокий жеребец по-настоящему обратил на Лаки внимание и беззлобно заметил, что он слишком чистый, выглаженный и благородный для своей нищей братии. С традиционной монеткой, разумеется. На пятый он даже спросил его имя, и Лаки почему-то растерялся от этого, хоть и назвал, как его все величали. Немного подумав на выходных, бродяга принял решение не наедаться до отвала, а лишь заглушить резь в животе и сэкономить хоть немного денег. Он не был уверен в правильности своей задумки и весь пребывал в сомнениях, но в понедельник всё же направился на почту и отправил домой письмо. Оно было адресовано Фионе. Сестра всегда проявляла к нему благосклонность и жалость, до самой последней минуты. Не желая выглядеть совсем низко павшим, Лаки сердечно попросил её прислать его любимую гитару, но в душе очень надеялся, хоть и ненавидя себя за это, что кобылка догадается приложить ещё немного денег. Или, по крайней мере, хотя бы пару кусков чего-нибудь съестного в качестве последнего гостинца. Весь следующий день юный жеребец провёл на вокзале. Он не был уверен, с кем именно ему передадут гитару, передадут ли вообще, найдёт ли он в посылке хоть малую часть того, на что осмеливался униженно надеяться, но пропустить ничего не имел права. Отсутствие результата, как известно, тоже результат. Но реальность превзошла все ожидания и осуществила худшие кошмары одновременно. Гитару Лаки привёз отец. Тяжело сглотнув, бывший Лакельфендер зачем-то порадовался, что не стоял в этот момент с протянутым копытом. Мысли лихорадочно роились в голове: отец пришёл забрать его обратно? Он прощён? Или хочет лично втоптать его в грязь напоследок, а затем разбить последнюю дорогую вещь? — Развлекаешься? — подтвердил последнее предположение Арман Рихтер, брезгливо рассматривая инструмент в своём копыте. — Не хватает музыки и песен? — Ты никогда не относился к гитаре, как к достойному музыкальному инструменту, — зачем-то пробормотал Лаки, тревожно наблюдая за движениями отца. Старший жеребец окатил сына презрительным взглядом: — Низкородному жеребёнку — соответствующую бренчалку. Думаешь, я недолюбливал вас с братом из-за того, что вы убили мою жену? Сразу два выверенных выпада. Лаки болезненно зажмурился. Все темы, которых он старался избегать, которые держал в самом отдалённом и безопасном уголке разума, были затронуты разом. Всё время Лаки старался не думать о судьбе своего близнеца, крайне осторожно обращался к воспоминаниям, боясь причинить ещё больше боли своей безрадостной жизни. Арман Рихтер же безжалостно продолжал: — Напротив, за это вам надо было сказать спасибо, безмозглая шлюха не была достойна большего. Вот если бы вы сдохли вместе с ней — я бы точно оплакивал бы вас из благодарности пару часиков в год. Твой братец оказался понятливее, ха? — Прекрати, — умоляюще зашипел Лаки, мотая головой. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, но не надо так о Ламмерте, прошу тебя, пожалуйста, не надо очернять память о нём! Арман молчал несколько секунд, и садистская улыбка медлила на его губах. Он, подумав, всё же позволил ей расползтись до оскала: — Надо же очернить в нём хоть что-то, раз ничего не вышло с его волосами. Лаки всхлипнул, закрывая лицо копытами; его плечи вздрагивали. Голос звучал гнусаво и неразборчиво от слёз, но он всё равно выпалил, как мог: — В тот день я видел один чёрный волос. Видел! Но не успел сказать! Я не знал, что он с собой сделает! Его грива начала чернеть, она могла стать чёрной! Мы б-были бы… как две п-половинки… одного целого… — А вы и есть две половинки, — холодно ответил отец, — одного большого белого греха вашей матери. У неё было всё, но она в силу глупой кобыльей натуры захотела большего. И этим, по её мнению, — он безжалостно усмехнулся, — стала любовь белого голодранца. — Даже коршуна любить лучше, чем такое чудовище, как ты, — истерично прошептал Лаки, но следующая фраза: — Вот и она так решила, — заставила его резко поднять голову. Это были не пустые, абстрактные унижения, служащие тому, чтобы задеть его как можно больнее. Каким-то образом бывший Лакельфендер понял, что отец рассказывает ему правду. По крайней мере, ту, которую знал. — Я рассказываю тебе это, чтобы ты понял, почему я позволил всему случиться, — продолжал отец. — Хотя малодушная сука до последнего отказывалась спать с тем белым ублюдком, бегала она к нему невесть как долго, — Арман с ненавистью сплюнул. — Но небо в итоге само наказало её за измену мне. Видимо, недостаточно, раз уж вы с Ламмертом тоже отрабатывали её грехи. Ты говоришь, что я не уважаю её память? Я делал это хотя бы потому, что позволял вам, белым никчёмышам, жить в своём доме на равных со своими родными жеребятами. По правде говоря, когда твой хвост почернел, я даже подумал, что ошибался, и эта дура была верна мне. Но поступок твоего брата-истерички всё прояснил. — Он… — задыхался от воспоминаний и нестерпимого страдания Лаки. — Он… никогда не был… «Мой любимый Чарли! Я знаю, ты найдешь это первым. Ведь мы с тобой единственные всегда принимаем душ именно здесь. Потому что тут нет зеркал, которые мы так не любим. Скажу тебе сразу — ни за что!!! не открывай эту дверь!!! Как только прочитаешь эту записку — позови кого-нибудь из прислуги и беги в свою комнату. Постарайся не сильно переживать, ладно? Я тебя умоляю. Пожалуйста. Я долго думал, что написать, но так и не смог подобрать слов. Ни за что не прощай меня за то, что я тебя оставил. Я никогда себя не прощу. И ты не прощай. Я не должен был этого делать. Но я правда не могу. Я сам остался один. Один белый, один не такой. Возможно, я сам виноват в том, что не почернел. Я всегда не доедал, впихивая же в тебя свою порцию, чтобы ты не был таким тощим. В любом случае: извини, что не почернел и не остался с тобой. Я надеюсь, что ты будешь счастлив, Лаки. Я надеюсь, что ты действительно будешь счастливчиком. Вот же бред все-таки это разделение на черных и белых, а? Режу себе вены, а сам смеюсь над этой глупостью. Ха-ха!» — Он никогда не был истеричкой! — закричал Лаки, жмурясь, но не будучи способным удержать покатившихся по щекам ручьями слёз. Он кричал, потому что боялся, что шёпот попросту затопит этим солёным потоком. — Он был бы самым весёлым, жизнерадостным и сильным жеребцом, если бы вы так не гнобили его! Если бы вы ценили его не за меланин в волосах, а за доброту в сердце! Вы… Вы просто… — Забирай свою идиотскую шарманку, — грубо швырнул бывшему Лакельфендеру инструмент в грудь Арман, прерывая негодующий крик молодого жеребца. Он развернулся и пошёл к прибывшему обратному поезду, но перед входом развернулся и бросил: — Ещё за одно Ламмерту стоит сказать спасибо. Хорошо, что он сдох. Иначе пришлось бы тащить сюда две паршивых гитары вместо одной. Лаки стоял, как оглушённый, всё время, пока состав медленно трогался с платформы. Он пытался справиться с душевной болью, вываленной на него так жестоко и теперь методично и мучительно выворачивающей всё внутри. Раздавшийся гудок поезда не смог перекрыть преисполненный страдания вопль молодого жеребца, похожий на вой раненого волчонка. Его сердце было опустошено, его разум был выжжен, но желудок по-прежнему требовал пищи. На следующий день Лаки снова появился в переходе. С гитарой и коробочкой для милостыни, раз копыта теперь оказались заняты. Он играл, вкладывая в удары по струнам всю невыносимую муку того, что творилось в его душе. Музыка отражалась от стен перехода, множилась эхом, но не путалась в нотах. Лаки умел играть превосходно; бастард или нет, для него с братом, как и для остальных, наняли лучшего репетитора. — Ого, малыш, ты накопил себе на гитару? Лаки замер на середине аккорда. Этот голос он уже слышал и знал, поэтому поднял глаза. Успев побродить по городу и в новых направлениях, молодой жеребец нашёл на одном из них красочный рекламный плакат с невероятно красивыми и эффектными кобылой и жеребцом на нём. Кобылка была мелко подписана как Мэндори, её напарника же кратко и звучно звали Рю. Именно Рю, именно зачаровавший с самого начала жеребец, и стоял перед Лаки, с улыбкой рассматривая его музыкальный инструмент и охотно останавливая взгляд на том, как взаимодействовали со струнами слишком аккуратные для жеребца копыта. Но бывший Лакельфендер был чересчур вымотан эмоционально, чтобы радоваться вниманию своего тайного предмета обожания. Он поводил по грифу передней ногой, вспоминая всё, через что пришлось ему пройти за несколько минут ради получения этой гитары, и мрачно согласился: — Что-то вроде того, накопил, да. — Играешь первоклассно, — подмигнул Рю, заставив умершее сердце едва заметно встрепенуться. — Позволь себе ещё и кофе в этот раз, — и три монетки вместо одной упали в полупустую коробочку. Лаки робко улыбнулся вверх, но пегас уже двинулся дальше. Молодой жеребец ещё несколько мгновений сидел неподвижно, осмысляя нежное тепло глубоко в теле и трогая зарождающуюся мысль о том, что ещё не всё, может быть, потеряно, прежде чем вернуться к игре. Но рождавшаяся из-под умелых копыт мелодия уже не рвала душу своей трагичностью, взяв более спокойный, более лёгкий тон. Пусть и не утративший своей печали, но уже не кричащий о владевшем музыкантом горе. И лишь ближе к вечеру Лаки допустил фальшь, внезапно вздрогнув от мысли: «Постойте, он знает, где я бываю?». При следующем же посещении кафе-бара «Чёрное перо» молодой жеребец вслушивался в разговоры других посетителей, пытаясь понять, кто же мог упомянуть его и, как бы ни звучало, проболтаться о нём Рю. Кто из этих гостей вообще теоретически мог знать статного красавца? Лаки неохотно отмахнулся от лёгкого шепотка зависти, что кому-то из присутствующих действительно могло так повезти. Постепенно пришло чувство, что Лаки упускает что-то очевидное. Он, не отрываясь от густого и наваристого супа, внимательнее прошёлся взглядом по немногочисленным гостям, пока не остановился на удивительно красивой кобыле с менее примечательным, даже простоватым спутником. Мэндори. Он видел её на плакате вместе с Рю; они модели; она — напарница Рю по съёмкам. Дальнейшая логическая цепочка была так очевидна, что Лаки даже не стал её проговаривать. Саму Мэндори Лаки видел вживую первый раз, но, видимо, она замечала его намного чаще. Молодой пегас улыбнулся: они с Рю, практически незнакомым, но притягательным, были связаны тонкими, полупрозрачными нитями. Почти незаметными, но существующими. Через пару дней Лаки рискнул обратиться к пегасу сам. — Спасибо, Рю, — поблагодарил он за пару монеток, не отрываясь от игры. Красавец, к его удивлению, широко улыбнулся: — Я уже боялся, что слишком сильно тебя пугаю. — Что? — удивился попрошайка, едва успев удержать себя от того, чтобы начать петь дифирамбы его неприличной привлекательности. — Почему? — Сидел зашуганным маленьким зверьком, только глаза видно и было, — просто объяснил Рю. — Ты знаешь моё имя? — Плакат, — только и смог ответить Лаки. — Всегда знал, что известность мне обязательно пригодится, — залихватски подмигнул жеребец и, по обыкновению внезапно прервав разговор, двинулся дальше, а бывший Лакельфендер остался сидеть на месте в недоумении, что бы могла значить эта реплика. Он вообще обнаружил, что довольно много думает о Рю. Лаки даже измерял успешность дня не тем, сколько ему удалось собрать, а тем, удалось ли хоть одним глазком увидеть великолепного жеребца, пересечься своими бесцветными глазами с его потрясающими оливинами, перекинулись ли они короткими фразами, в которые всегда вкладывалось аномально много смысла. И три следующих дня по этим меркам вышли неудачными. Рю даже не появлялся в переходе, хотя Лаки преданно высматривал его на входе и выходе, обшаривал глазами каждого проходящего мимо, отыскивал раскалённую яркость гривы и вызывающую многоцветность хвоста, присматривался, не примостилось ли змеящееся драконье тело на протягивающем ему милостыню копыте. Ничего. Иррационально, но молодой жеребец впервые чувствовал себя настолько потерянным и брошенным. Неохотно заходя в «Чёрное перо», не приносившее никаких новостей о красивом пегасе, Лаки уже успел отчаяться, а потому никак не ждал, что от барной стойки на него обернётся знакомый жеребец. И улыбнётся так, будто ждал только его. Бывший Лакельфендер, придерживая гитару, забылся и бросился вперёд едва ли не галопом. — Где ты был? Я волновался, — искренне выпалил он, и Рю, удивлённо моргнув, беззлобно рассмеялся. — Я улетал на съёмки. Прости, Лаки, — успокоившись, объяснил жеребец. — И это скорее мне следовало за тебя волноваться. Как ты? Поняв, что Рю в безопасности, жив и здоров, Лаки наконец смог трезво оценить обстановку и осознать нелепость своих порывов со стороны. Он промямлил в ответ что-то неразборчивое, краснея и прячась за белой гривой. — Замёрз, наверное, — рассудил Рю, не став настаивать, чтобы попрошайка повторил свой лепет. — В последнее время погода всё капризнее и капризнее. Семани, друг, не мог бы ты сварить хороший горячий кофе? — Н-нет-нет! — вскинул голову Лаки. — Не нужно! — Нужно, — спокойно возразил красавец без тени насмешки. — Я три дня не помогал тебе, будет справедливо, если сейчас я тебя угощу. Какой кофе ты хочешь? Лаки прикусил губу. На улице и вправду было холодно, а в переходе ещё и гулял жуткий сквозняк… — Раф, — тихо и неуверенно ответил он. — Ванильный, если можно. Рю поднял брови: — Не ожидал, что ты выберешь что-то такое редкое. Разбираешься в кофе? — Не только в кофе, — признался Лаки, не подумав, но от дальнейших расспросов отмолчался, испытывая вину, но упорно не желая говорить о своём прошлом. Он больше не Лакельфендер. Он теперь всего лишь попрошайка с гитарой. И, поскольку попрошайка с гитарой, пусть и очень талантливый, не может собрать достаточно денег, чтобы хватило не только на еду и душ, но и на приличный ночлег, воспоминание о сквозняке не стоило так легко игнорировать и убирать на задворки памяти. Лаки вскоре почувствовал, что заболевает. Горячий суп и чай помогали ровно на то время, пока он наслаждался ими. А потом снова приходилось возвращаться в переход, промёрзший, продуваемый всеми ветрами, устраиваться в куче пожертвованных сострадательными горожанами тряпок, очевидно не имея возможности укрыться собственными крыльями. То, что Лаки слёг окончательно и бесповоротно, стало вопросом всего лишь пары дней. Он лежал в темноте, дрожа от холода и боли в застуженных плечах и спине. Из его рта сквозь стучащие зубы изредка вырывался тихий страдальческий стон, когда мучительный сухой кашель переставал драть воспалённое горло, а заложенный нос сводил на нет успешность поисков положения, в котором он мог бы дышать. Со всех сторон, снаружи и внутри, завывал ветер, разбивал колючую снежную крупу о стены и крышу перехода, иногда закидывая её внутрь. Лаки был весь в бредовой и беспощадной горячке, когда его окоченевшее исхудалое тельце завернули в одеяло, а затем подняли и уверенно понесли. Несмотря на непогоду, спаситель смог расслышать своё имя, произнесённое полустоном в кислотно-красную гриву.