Белая грива

Рю уже ждал Лаки утром с бутылкой минералки и фразой: — Всё нормально, ничего не было. Лаки, уже благодарно хлебавший живительную влагу, поперхнулся на середине глотка. Он посмотрел пегасу в глаза растерянным, едва ли не преданным взглядом и прохрипел: — А… тот поцелуй? Рю замер. С его телом что-то определенно было не так. Он чувствовал энергию внутри себя — инородную, жгучую, искрящуюся. Его бросала в жар огненной геенны собственная кровь, стоило только глазам увидеть жеребца, сотканного из хрупкости снежинок, орошённой дождём паутины и тяжёлого угольного отпечатка своего рода. Прозрачные, бесцветные глаза затягивали в себя свет, краски, мысли. Мысли Рю — уж точно. Он никогда не думал, что не сможет оторвать взгляд от бродяги. Избалованный такими же моделями, Рю не чаял втюриться в тощего бескрылого пегаса с диковатым взглядом напуганного зверька. «Втюриться» — присюсюкивающее слово, подходящее разве что неоперёнышам из младших классов, лучше всего описывало произошедшее. Даже друзья беззлобно подмечали: «Весь светишься. Снова встретился с тем своим другом, о котором нам не рассказываешь?». Они бы ни за что не поверили в его выбор, но Рю знал, что рано или поздно сделает того тонкокостного жеребчика своим. И теперь этот глупец, сам того не зная, усомнился в его намерении. — Поцелуй был, — мягко улыбнулся Рю, соприкасаясь с Лаки носами. — И, если хочешь, будет ещё. Сколько угодно. Лаки вдруг поёжился, закусив губу, и оторвался от пегаса так медленно и тяжело, словно они срослись столкнувшимися лицами. — Не говори никому, пожалуйста, — тихо попросил он. — Что ты имеешь в виду? — озадаченно моргнул Рю. — Всё, что я тебе рассказал вчера. Абсолютно всё, — прозрачные глаза сверлили его, словно на дуэли. — В том числе… причину того, почему меня выгнали. — Твоя ориентация? Лаки кивнул практически болезненно. — Я не хочу, чтобы об этом знал хоть кто-нибудь. Даже, если честно… т-ты. — Прости, но вчерашний поцелуй уже выдал тебя с потрохами, — не удержался от довольнющей ухмылки Рю. Это, тем не менее, не развеселило молодого жеребца, и весёлость стремительно спала на нет. — Пожалуйста, — повторил он. — В этом нет ничего плохого. Это глупо — отвергать то, чем ты явл… — Рю. Пожалуйста. Пегас разом смолк, услышав этот надломленный голос. Он на неуловимое мгновение почувствовал, как напротив сердца установился остро заточенный кинжал; его острие неприятно смотрело прямо в мощно бьющуюся мышцу. Рю выдохнул в поражении, отстраняясь на дистанцию, что приемлема для хороших друзей: — Хорошо, если тебе так будет комфортнее — я унесу это с собой в могилу. От робкой благодарной улыбки кинжал разбился о грудную клетку стаей разноцветных бабочек. Лаки прожил у Рю неделю. Все симптомы болезни отступили от его тонких черт, оставив только тяжёлую печать пережитых горестей, грузами тянущую вниз уголки рта и глаз. Рю всё равно научился различать все едва заметные переливы настроения своего гостя, читая их исключительно инстинктивно, но всегда безошибочно. Особенно ему нравилось ощущать влечение Лаки, пусть даже тщательно скрываемое, и больше него притягивало только бросать вызов его юношескому упрямству. Рю словно случайно становился перед ним в позы и ракурсы, выгоднее всего подчёркивающие многочисленные его достоинства — пластичную мощность тела, длиннейшие ухоженные гриву и хвост, уникальный разрез томных глаз, что даже не пробовали скрыть коварство и вожделение своего взгляда. Лаки от такого моментально краснел, задыхаясь от смущения и внутренней дилеммы: посмотреть куда угодно, но не на своего спасителя, или воспользоваться приглашением и глазеть в своё удовольствие. Дразнить молодого упрямца стало любимым развлечением Рю. Но его даже не посещала мысль, что он может переборщить и отпугнуть этим Лаки. Их маленькая игра по-своему нравилась обоим. Он не ожидал услышать от Лаки: — Мне пора уходить, — уже так скоро. Они пили чай за низким столиком, одним из множества, что так напоминали Рю о родине, и поначалу жеребец не обращал внимания на то, что Лаки только водит кромкой копыта по тонкому сухому краю своей чашки, не пытаясь даже пригубить напиток. Оброненная им фраза едва не выбила собственную чашку Рю на столешницу. — Куда? Почему? — удивлённо поднял брови он. — Обратно, — нервно сжал свою чашку Лаки. — В переход. — Не глупи, — нахмурился Рю. — Ты стесняешься, будто бы мешаешь мне? Это не так. Бескрылый пегас насупился, горбясь и не глядя старшему жеребцу в лицо. — Нет. — Вот и я говорю — нет. — Нет, не поэтому! — зыркнул на Рю Лаки. — А потому, что я пытаюсь забыть о своей ориентации, а как это возможно, когда ты вечно маячишь перед глазами?! Красивое лицо пегаса выражало немой вопрос. Бескрылый жеребец нервно выдохнул, ероша копытом гриву: — Д-думаешь, корни проблемы проникают только до того, что меня выгнали из дома? Нет, это… настолько глубоко, чт-то я даже себе признаваться боюсь в том, насколько я… я… мерзок! — Ещё скажи, что извращён и порочен, — приподнял бровь Рю, в открытую улыбаясь. Лаки не разделил его скептицизм, срываясь с места и принимаясь беспокойно метаться вдоль столика. — Да, да, именно так! — в глазах молодого жеребца сплошной завесой дрожала боль; он не замечал ничего, кроме своего горя. — Среди того ада, в котором я жил, нашёлся пони, который искренне старался помочь мне, и вместо того, чтобы просто с благодарностью принять это, я… Но не важно! Жизнь несколько раз показывала мне, насколько это губительно. Я даже усвоил этот урок в последний раз, появился ты. Я не верил, что могу так быстро влюбиться, я даже убеждал себя, что сам себе всё придумал от одиночества и… всего, что на меня навалилось. Но как только я начинал думать, что любовь прошла, ты снова появлялся! И стоило тебе лишь посмотреть на меня, и все эти чувства захлёстывали меня с ещё большей силой, практически сводя с ума. Я не находил покоя ни днём, ни ночью, потому что как тут можно отказаться от этого влечения, если ты каждый раз снова и снова возникаешь у меня перед глазами? — отчаянно воскликнул Лаки, не замечая, как тает его онемевший от счастья собеседник с каждым словом. За время его сбивчивой, заикающейся тирады Рю успел спокойно переставить сервиз подальше со стола, перешагнул низкий предмет мебели, одним движением поймал бескрылого жеребца посреди метаний и слитно, беззвучно опрокинул его спиной на столешницу движением, что больше подходило для танго. — Лаки. В ответ на захлёбывание воздухом, на оторопевший, испуганный взгляд пегас лишь уверенно поцеловал его — глубоко, без игр и дразнилок, так открыто и смело, что Лаки и не думал сопротивляться, а лишь моргнул в удивлении перед тем, как блаженно закрыть глаза. — Ты глупый маленький жеребёнок, — Рю, сомкнув веки, уже выцеловывал узоры на худой, хрупкой шее, — который привык брать на себя гораздо больше ответственности и вины, чем на нём есть на самом деле… — Р-Рю… — копыта старшего жеребца уже без стыда и совести касались худосочного, субтильного тела, гладя обтянутые кожей кости и лаская каждый потаённый уголок, затрагивая всё, что могло ответить импульсами удовольствия, заставляющими Лаки против его собственной воли выгибаться навстречу, тянуться к губам своими. — Нет… Перестань, я не должен… Рю, к удивлению, послушался и оторвался от его тела, но лишь для того, чтобы нависнуть над ним, заглядывая прямо в глаза. — До сих пор твоя природа приносила тебе только боль, — тихо и серьёзно сказал жеребец, копытами разводя тонкие бёдра Лаки в стороны. — Но я покажу, сколько от неё можно получать удовольствия. Ощущение, рождённое всего лишь мыслью о том, что кожа этого блистательного красавца касается его, возбуждало нервную систему Лаки до той степени, когда сила этого наслаждения сначала порождала приятное оцепенение во всём теле, вскоре превращающееся в тупую боль. Но Рю был здесь, чтобы утихомирить и утолить её. Их любовь была безумной страстью, овладевающей телом и раскалывающей мозг. Лаки был подавлен, сломлен, разбит. У него не было сил сопротивляться, и он отдался в безраздельную власть похоти, которой они с Рю делились друг с другом через трение губ столь страстное, что они, казалось, были готовы закровоточить. Они целовались с всё возрастающей ненасытностью, копыта перебирали пряди грив, гладили кожу везде, где могли достать. Жеребцы плотно прижимались друг к другу всем телом, стремясь найти положение, в котором соприкосновение было бы максимальным, не оставляющим ни единого просвета между ними, но проклятый стол не давал такой возможности. Рю одним рывком, оберегая голову от удара, стащил Лаки на пол и, распластав его на ковре, поверг в наслаждение, от которого нельзя было спастись или отказаться. Лицо бескрылого пегаса горело от впервые испытываемого полноценно. Они с другим жеребцом, прекрасным, крепким жеребцом, собирались отдаться друг другу прямо на полу, как животные, разметав гривы по тонкому, почти гладкому ковру, и ни один из них не сомневался в принимаемом решении. Соитие ещё не произошло, оно лишь дразнило своей близостью, как дразнили трущиеся друг о друга эрегированные члены, сталкивающиеся срединными кольцами, цепляющиеся неровными краями головок, но Лаки уже льнул к Рю, скулил, дрожа и пытаясь забыть обо всех терзающих его противоречиях. Губы его, пересохшие от долго подавляемой чувственной жажды, от скрываемого желания обладать, с болью и мукой сливались с губами старшего пегаса, но этого было мало. Рю чувствовал. Он послал прямо в зрачки своего юного любовника взгляд, полный неистового желания, и перенёс ласки своих поцелуев на шею, грудь, плечи, живот Лаки. Пегас погружался губами в короткую гладкую шерсть, касаясь горячей, будто воспалённой кожи; собственной шерстью он скользил по прижатому к животу члену бескрылого жеребца, потираясь о него ощутимо и чувственно, заставляя Лаки урчать от этих ненавязчивых, бархатных, но распаляющих прикосновений. Головка запнулась о ключичную впадину Рю, оставила влажный след предэякулята по его шее и горлу и наконец исчезла между припухших от поцелуев бежевых губ, когда красавец спустился достаточно и остановился посреди инстинктивно разведённых белоснежных задних ног. Навершие покрытого запутанной сетью вен жёсткого члена упёрлось в ребристое нёбо, и Рю, прикрыв глаза от похоти и удовольствия, с наслаждением обвёл чувствительную плоть языком, затем обвивая её и принимаясь с жадностью сосать. Лаки в первое мгновение замер, почувствовав, что словно парализован, но затем по тем каналам, которые наливали член кровью, по всему его телу электричеством пронеслись ощущения, заставившие вскрикнуть и скорчиться в сладостной агонии, устанавливая одно из передних копыт на затылке Рю, а другое упирая в ковёр позади себя, чтобы иметь возможность удерживать бьющееся в блаженстве тело… и видеть лицо жеребца, отсасывающего у него с такой страстью и желанием. Зрелище прекрасных бархатных губ, обернувшихся вокруг нежной гладкой кожи и скрывающих за собой искусно и в нужные моменты покусывающие ровные зубы, заставило Лаки сбиться с дыхания и испустить рваный, несдержанный стон. Оливиновые глаза смотрели прямо ему в лицо, и хитрый, распутный прищур выдавал то, как Рю нравится то, что он видит — растрёпанного, разрумянившегося жеребчика, что не скрывает своего наслаждения лишь потому, что не знает, что с ним делать — благодарно принимать или с негодованием оскорблённого достоинства отвергнуть? Змеиным движением головы вниз пегас уничтожил последние сомнения. Головка, повстречав на долю секунды влажное и скользкое сопротивление, скользнула в жаркое горло, тут же омывшее её своими ласками. Лаки запрокинул голову и застонал, широко распахивая глаза и исступлённо толкаясь вперёд бёдрами. Рю подчинился его страсти, убыстряясь и убыстряясь, лаская желанную жёсткую плоть, сжимая ствол копытами, обвивая языком, вылизывая головку и заглатывая так, что его нос расплющивался о нижнюю часть брюха любовника. Тот уже не мог сдерживать стонов и вскриков, путающихся между собой и рождающих восхитительно возбуждавшую мелодию, служащую наградой Рю почти такой же сладкой, как хлынувший ему в глотку через несколько минут бешеных ласк поток. Первые тяжёлые капли выплеснулись на скользкое нёбо, и жеребец погрузил извергающийся член в своё горло, чтобы почувствовать им, как жаркое семя катится по пищеводу, и ощутить всей шириной языка оргазменную пульсацию слабо сокращавшейся плоти. Лаки, с серией отрывистых хрипов, смешанных с полустонами, кончив, уронил копыто с затылка своего умелого искусителя и в бессилии упал спиной на ковёр. Рю ещё несколько секунд держал его у себя во рту, а затем, вычистив языком остатки спермы, освободил и полюбовался на всё ещё стоящий обелиском фаллос. Тот был весь покрыт тонким глянцем слюны, блестящей на чуть заметно разбухающих венках и порождающей новые извращённые желания. Рю поднялся над Лаки и потёрся о его член собственным, ноющим, жаждущим такого же жаркого и откровенного ублажения. Но было понятно, что было глупо ждать подобного от неопытного жеребца. — Как там твои неразрешимые дилеммы? — поинтересовался пегас, гладя взмокшие бока своего молодого любовника. Лаки всё ещё тяжело дышал. — Мне… стыдно… но как же… при этом хорошо… — Перед кем же тебе стыдно? — поглаживал его вздымающуюся и опадающую грудь Рю. — Разве ты не кончил сейчас? Тебе было плохо оттого, что мне было так же хорошо? Или, может быть, ты считаешь, что мы как-то повредили этим окружающим? — Мне стыдно перед самим собой, — немного успокоился бескрылый пегас; касание рассудка воспринималось легче после ошеломительной силы экстаза, расслабившего все мышцы в теле. — Я ведь… рассказал тебе, как губительно это для меня. Это попросту неестественно… — Неестественно… — эхом повторил Рю, играя с сечёными кончиками гривы Лаки, и мягко усмехнулся. — Забавно, что ты сказал это. Знаешь, как модель, я знаю, как создаётся та самая естественность, которой восхищаются пони. Что такое естественность? Это то, что получается с первого раза, потому что не имеет стандартов, рамок и сроков. Для создания же того, что все с удовольствием и восторгом назовут естественным и красивым, требуется в лучшем случае несколько десятков кадров. Несколько десятков почти совершенно одинаковых дублей. Разве же нам потребовалось столько попыток, чтобы разобраться, что тебе по душе? — улыбаясь, потёрся носом о носик жеребца пегас. — Напротив: ты с первого взгляда понял, что тебе нужно. Ты не ошибся. Что может быть правильнее, чем это? Лаки сомневался. Но его сопротивление исходило из застарелого упрямства, что держалось за вбитые в голову глупости наподобие тех, что он — второй сорт лишь из-за того, что его грива белая. Рю, не переставая улыбаться, легко поднялся на ноги и протянул ему копыто. — Пошли. — Куда? — взялся за него своим Лаки. — В спальню. Там будет удобнее. — С чего ты взял, что я пойду? — заупрямился юный жеребец. — Потому что взять гитару и уйти, как ты хотел, тебе теперь тяжелее. Ну же? Пегас оставался недвижим, несмотря на то, что всё его существо стремилось вперёд и вверх; каждая шерстинка тянулась куда-то в космос. — Зачем тебе это? — настороженно спросил Лаки. — Разве я тебе враг? — голос Рю впитался в него, как шёлковый бальзам, достигая мозга и заполняя полые кости. Отрицательно качнув головой и в знак внутреннего усилия поджав губы, младший жеребец не столь же лёгким движением оторвался от пола и пошёл за старшим, в противовес своей внешней неуверенности перевив с ним копыта. Лаки шёл, не в силах оторвать взгляд от узкого крупа, резкой хребтовой впадины и струящейся по плечам, передним ногам и полу гривы. Он ещё в первую встречу захотел узнать, как это будет выглядеть. Оказалось, что восхитительно, но как же странно исполнилось желание… Рю взошёл на низкую, как и всё в его доме, кроме него самого, кровать. Пегас втянул Лаки за собой, словно в танце, и самым органичным завершением этого лёгкого кружащего движения стал поцелуй. Бескрылый жеребец полулежал в передних ногах Рю, отвечая на эту краткую ласку с расслабленно прикрытыми глазами. — Ты хочешь быть сверху или снизу? — негромко спросил тот. Лаки замялся, положив копыта ему на грудь так, будто хотел оттолкнуть, но вместо этого развёл их в стороны, скользя по стройному телу. Рю, с любопытством наблюдавший за исследующим его тело любовником, весь был переплетением подтянутых мускулов, тугих жил и гибких суставов. Ни единого лишнего клочка плоти. Даже его член, налитый кровью и вздыбленный, с мясистой лоснящейся головкой, выглядел совершенно. Лаки невольно облизнул пересохшие губы, а затем, мельком взглянув на внешне спокойного пегаса и покраснев, медленно опустился лицом к навершию эрекции, делая то, о чём раньше помыслить не мог. Его губы коснулись нежного жара плоти с незнакомым, терпким привкусом. Он засомневался на миг, метнулся взглядом вверх, так и держа верхнюю плоскость головки у приоткрывшихся зубов. Рю встретил его взгляд своим, и уверенность в нём дрогнула, а нижняя губа пегаса оказалась чувственно закушена. — Да, — кивнул он. — Если хочешь, Лаки… Рю неровно выдохнул, когда бескрылый жеребец позволил его члену чересчур резко проникнуть в рот. Пегас ощутил мягкость и влагу языка, тут же принявшегося пробовать смазку на вкус. Он положил копыто на загривок Лаки, подражая его недавнему жесту, но не надавливал, смакуя первые чувственные ласки. — Молодец, — откинулся на подушки Рю, тихо поощряя юного пегаса; тот, воодушевившись, полноценно обвёл языком головку, похвально сумев объять её всю. Старший жеребец, негромко ахнув, чуть выгнулся на постели. — М, да… не торопись… Лаки закрыл глаза, сосредотачиваясь. Он ласкал Рю медленно, в такт движениям своего рта чуть потираясь собственным твёрдым членом об одеяло, стараясь представить, что чувствует его любовник от танца языка по головке, от касаний губ к набухшему стволу. Пегас смирился с тем, что пока не может так искусно применять в фелляции зубы, с тем, что пока член лишь неосторожно и случайно натыкается на них, словно царапаясь, но Рю не вздрагивал от боли в такие моменты, а его копыто не сжимало белую гриву в неприятном исступлении. Они лежали в этом взаимном упоении, выпав из времени и пространства, наслаждаясь друг другом и познавая с новых граней. Рю неторопливо играл с гривой Лаки, тот сосредоточенно, сглатывая излишки слюны, ублажал его ртом. Пегас понимал, что не кончит таким образом, но, видя неподдельное удовольствие на лице юного партнёра, решал, что этот способ времяпрепровождения не так уж плох. Приоткрывавшиеся бесцветные глаза, смотрящие с такой похотью и вниманием к реакции, что это компенсировало все несовершенства и робость техники их владельца. Рю даже недовольно выдохнул, когда бескрылый жеребец выпустил пульсирующую каменную плоть изо рта. — Сверху, — наконец ответил Лаки, оборвав этим словом протянувшуюся с губ к головке нить слюны. — Я хочу быть сверху. — Почему же? — желая подразнить, ехидно осведомился Рю. В ответ молодой пегас ощутимо, заставив его охнуть, сжал копытом основание члена и вернул ехидцу, пусть и преодолевая вспыхнувший румянец: — Опасаюсь принимать в себя такое так быстро. Жеребец кивнул, умолчав о том, что в тумбочке рядом с кроватью хранится тюбик смазки. И потому, что Лаки ни к чему видеть, как мало там осталось, и потому, что по причине столь частого расходования Рю вполне мог бы обойтись сейчас и без неё. — Ты… — внезапно оробел бескрылый пегас. — Ты согласен? — Лежал бы я сейчас здесь? — с усмешкой поманил его копытом Рю. Лаки, сглотнув, но не утратив ни желания, ни прямоты стояка, двинулся вверх. Он несколько секунд недвижно нависал над невозможно красивым пегасом, смотрящим на него из-под полуприкрытых век с интересом и вожделением. Бескрылый жеребец, вспыхнув и зажмурившись, сгладил неловкость поцелуем, а затем с небольшой помощью Рю нашёл покрытой смазкой головкой готовый принять его анус. Рю поневоле сжал её настолько, что для того, чтобы её вынуть, нужно было бы приложить некоторые усилия. Один пегас словно затягивал в себя другого, и последний задыхался от ощущений. Лаки входил медленно, продлевая неописуемое чувство, охватившее всё его тело, унимая нервную дрожь и успокаивая жар в крови. Рю кусал целующие его губы и крепко обнимал молодого любовника за плечи и спину, проводил копытами по тем местам, где заметными буграми лежали продолговатые шрамы. Молодой жеребец поддавался притяжению, жмурясь в напряжении и сосредоточении. Толчок — и он вошёл наполовину, отступил, чтобы не причинить боли, и серией коротких фрикций вогнал член полностью. Лаки остановился после этого в непонятном головокружении, шепча с низко опущенной головой: — Т-так горячо… и тесно… ах-х! — воскликнул он, поморщившись, когда Рю вдруг коротко сжался, подарив ему искры из глаз. Бескрылый пегас воспринял это как сигнал к тому, что пора переставать привыкать к ощущениям и двигаться. Он испытывал столь продолжительное удовольствие с каждым толчком, будто сантиметры его члена были метрами. Рю, прикрыв глаза в схожих чувствах и нежно обнимая юного любовника, вновь шепнул: — Не торопись… дай себе привыкнуть, дай мне тебя почувствовать… Но Лаки уже не мог отказаться от этого, хрипя от того, как ощущались раздвигаемые сверхчувствительной, сочащейся смазкой головкой тугие и жаркие внутренние стенки. Он смело ускорялся, увеличивая интенсивность получаемых впечатлений, и воодушевился, услышав стон Рю и ощутив, как одно из его копыт сладострастно впилось ему в белую гриву, а другое легло на пустой круп, инстинктивно притягивая ближе. И молодой жеребец внял зову его плоти, ускоряясь до предела. Два стона переплетались между собой раз за разом. Пегасы, мешая учащённое дыхание в поцелуях, наслаждались близостью, сочетавшей в себе нежность и страсть. Крылья Рю, жёсткие и подрагивающие рядами перьев, разметались по постели, утопая в кольцах широкой распущенной гривы, похожей на красных шёлковых змей, и сами жеребцы тоже были похожи на этих созданий, переплетаясь, потираясь друг о друга всем телом, катаясь по постели и сливаясь в одно, как сочетались между собой их стоны и негромкие крики. Рю обвил задними ногами тело своего любовника, и они замерли в этой чувственной позе. Лаки подчинился, скуля и целуясь с пегасом; он воспалённым, пульсирующим, раскрывающимся членом ощущал, что любое движение может спровоцировать обильную эякуляцию, а наслаждение было слишком велико, чтобы позволить ему так быстро прекратиться. Но не извиваться от него было выше его сил. Юный жеребец задыхался, трепетал от корней гривы до кончиков копыт от сладострастия, он верил, что ещё немного — и потеряет сознание от удовольствия. Рю стонал, прятал глаза, прижимаясь лбом к подрагивающему белоснежному подбородку, его член расчерчивал животы обоих росчерками несдержанных струек смазки, а внутренности сладко сжимались вокруг распирающего ствола. Но предэякулят обильно просачивался сквозь эти тиски, стекая на основание длиннейшего хвоста. — Я… больше не смогу… — пьяный от похоти, как от вина, простонал Лаки. — Так не сдерживайся, — жарко шепнул Рю, задрожав от предвкушения, и не удержал вскрика, когда бескрылый жеребец взвил темп до предела, овладевая им страстно и быстро. Сдвоенный оргазм выгнул их обоих на постели, меняя местами стороны света и заставляя яростнее обнимать друг друга, глубже, бесстыднее целовать, скрадывая рвущиеся наружи вопли в сплетении языков. Однако, когда будоражащий своей силой экстаз спал, они не впали в забытье, а остались в оцепенении. Онемевшие, позабывшие обо всем на свете, кроме своей любви, не чувствующие ничего, кроме наслаждения от теснейшего соприкосновения их тел, которые, казалось, перестали существовать раздельно и сплавились воедино. У них будто была всего лишь одна голова и одно сердце, ибо сердца стучали в унисон, отдаваясь зеркалом в грудных клетках, а в головах мелькали одни и те же смутные мысли. Никто из них не имел ни малейшего понятия, сколько времени они отдыхали, отходили от пережитого, сыто целуясь и лаская копытами тела друг друга не с целью воспламенить, а лишь чтобы ощутить юную упругость вожделенных плеч, грудей, спин, крупов, перемазанных в семени Рю животов. Поймав угодившее в мутное жемчужное пятно копыто Лаки, старший жеребец многозначительно поднял бровь и медленно подтащил его переднюю ногу к себе, чтобы бесстыдно вычистить языком, неотрывно глядя в расширившиеся, шокированные глаза, и наградой ему был рваный похотливый выдох, наградой ему было конвульсивное дёрганье вновь наливающегося кровью члена внутри. — Э, нет, — засмеялся Рю, ловким переворотом оказываясь сверху и не давая Лаки продолжить двигаться, как он уже снова начал. — Теперь моя очередь. Когда ты в постели, милый, принято делиться. — Ты уже кончил! — покраснев, заметил Лаки. Он едва не сделал то же самое, когда Рю, всё ещё насаженный на его член, выпрямился на нём во всей своей красе и задумчиво собрал со своего живота остатки собственной спермы. — А ты — дважды, — развратно глядя молодому пегасу в глаза, кивнул он и слизнул скопившуюся на копыте жидкость, доведя любовника до гортанного урчания и нутряной дрожи. — Поэтому теперь моя очередь, — Рю наклонился и легко поцеловал губы Лаки. — Не боишься? Всё ещё охваченный куражом и остротой экстаза, жеребец храбро мотнул головой. Рю поднялся с его члена и парой отточенных движений перевернул его на грудь и, ловко управляясь с хвостом, притянул к себе тюбик смазки из тумбочки и осторожно лёг на бескрылую спину, мягко и низко сказав: — Расслабься. Больно только вначале, потом это уже приносит кайф. Лаки, совладав с собой, доверчиво кивнул и ахнул, ощутив, как навершие члена Рю, текстуру которого он ещё помнил по ласкам языком, туго проникает в него. Пегас застонал и завозился с непривычки, но старший жеребец сдержал его крепким объятьем, уткнувшись носом в затылок и шепча успокаивающие, ласковые слова, а затем начал покрывать поцелуями нежную шею, отвлекая от того, что вошёл в девственное тело под самый корень. Рю начал двигаться, крепко сжимая копытами тощий круп и мыча от наслаждения. — Такой тесный, — дразнил он сквозь поволоку похоти, зная, что скрытое лицо Лаки сейчас пылает от зачатков наслаждения и стыда. — Ты прекрасно ощущаешься моим членом… — З-заткнись и трахай меня, — Рю едва не хохотнул, представив, сколько внутренних усилий потребовалось его слишком обременённому моралью любовнику, чтобы это произнести. Но пегас не мог ослушаться, и скоро любые постулаты вылетели из этой светлой головы. Поначалу хныча и заглушая это подушкой, Лаки не так уж много времени спустя затих, вслушиваясь в самого себя, и вскоре первые робкие стоны нашли дорогу из его груди. А потом бескрылый жеребец уже громко стонал от наслаждения, ни в силах удержать себя и лишь подставляясь Рю ещё удобнее, призывая пользоваться им, вонзаться в него, дарить это чудесное чувство наполненности и блаженства, пока эрегированный член яростно, быстро скользит внутри. Пегас не был в силах утолить всю пробудившуюся ненасытность своего неопытного любовника, излившись быстрее, чем тому хотелось бы, но сполна возместил ему ожидания, после короткого отдыха предложив попробовать перекрёстную любовь. Так, лаская друг друга ртами в шестьдесят девятой позе, они истратили остатки сил и семени и выползли из постели, покрытые потом и спермой, полностью удовлетворённые и выжатые до дна. Вернее, выполз только Рю. Вымотанный Лаки лежал у него на спине, неразборчиво и ласково бормоча в полусне. Пегас с нежностью слушал этот едва ощутимый лепет, и его сердце, ускоряясь, наполнялось теплом от того, как онемевшие губы бескрылого пегаса касались корней его гривы и прекрасной крутой шеи. Старший жеребец оставил Лаки во вмонтированной в пол ванне, открыв в меру горячую воду и пока положив голову доведённого до потери сознания любовника на бортик, а сам присоединился несколькими минутами позже, потратив остатки сил на то, чтобы сменить постель. Он скользнул в набранную до половины мраморную ёмкость, уложив потихоньку приходящего в себя пегаса на свою грудь и мягко растирая его тело под водой. Полностью оклемавшись, бескрылый жеребец посмотрел Рю в лицо, и тот увидел в его глазах тени мыслительных процессов, которые ему очень не нравились. Копыто накрыло белые губы: — Никаких вопросов, никаких сожалений, никакого самобичевания, хорошо? Я тоскую по тебе и ищу тебя даже тогда, когда хорошо кончил несколько раз. Разве тебе самому не было хорошо? И ты хочешь оставить всё это, потому что это будет правильно? И ты считаешь правильным своё несчастье? Лаки, это не так. Ты достоин, просто поверь, что достоин быть счастливым. Просто забудь всё, что тебе говорили… и позволь мне показать это. Пожалуйста, — он закрепил свою просьбу долгим ласковым поцелуем, держа копытами хрупкие скулы. Лаки закрыл глаза, растворяясь в сочленении губ. — Хорошо… — наконец выдохнул он едва слышно.