Белая грива

Облегчение было фантастическим. Горло обволакивало нежное тепло, тело, будто спелёнутое в нечто мягкое, ощущалось расслабленным и естественным, а воздух входил и выходил в лёгкие безо всяких препятствий. Ещё недавно ноющие плечи, лопатки, шея и шрамы от крыльев были придавлены чем-то, что лило в них приятный, успокаивающий, благодатный жар. Лаки, проснувшись, даже заскулил от удовольствия. Такие условия априори не могли быть созданы в переходе — значит, это или сон, или предсмертная агония. Но в любом случае настолько приятная, что стоило остаться в ней подольше, в тепле, сухости и спокойствии. Однако время шло, а никаких признаков эфемерности происходящего не наблюдалось. Ощущения, равномерные и стойкие, не смогли бы обмануть молодого жеребца, даже если бы хотели. Лаки решился открыть глаза. Он лежал на явно зимнем матрасе, брошенном прямо на пол, настолько пышном, что тот был похож на перину, и тело слегка утопало в его мягкости. Лаки несмело выдвинулся из одеяльного кокона, чтобы протянуть одну из передних ног к своей холке и ощупать её; кожа внятно ощутила перечную плоскость горчичника. Окончательно проснувшись от сладкого и лёгкого сна, пегас осторожно пошёл по комнатам, пытаясь выяснить, где он находится. Дом был обставлен минималистично, но вряд ли скромно — чего только стоит простая с виду, но эффектная мозаика в виде свешивающейся с потолка головы дракона на стене, выложенная чёрным полудрагоценным камнем, прямо в комнате, где очнулся гость. Или похищенный — пока не ясно. В интерьере было много тонкого дерева и чистого, словно бумажного материала стен и перегородок, а вся мебель, что странно, была не выше колена — даже столы, которые ну никак не получалось отнести к кофейным или журнальным. Везде оказались разбросаны подушки и циновки, отнюдь не портящие опрятный вид каждой из комнат и не загромождающие свободное пространство. И всюду были драконы и змеи. В виде статуэток, на картинах, вазах, стенах; стена длинного коридора была даже украшена богатой цветной лепниной в виде извивающегося крылатого ящера. Лаки зачарованно провёл копытом по тёмно-синему крылу, эффектно украшенному прожилками: камень прикидывался мрамором. — Нравится? — тихо спросил с другого конца коридора Рю. От неожиданности молодой жеребец вздрогнул и повернул к нему голову. — Д-да, очень… В интерьере своего дома Рю смотрелся так органично, не сомнений в его происхождении не оставалось. — Ты любишь японьскую культуру? — робко спросил Лаки. Вопросы о том, как он сюда попал, отошли на второй план — сказалась привычка из каждого короткого разговора вызнавать максимум о блистательном жеребце. — Она для меня родная, — подошёл к секунду назад изучаемому гостем дракону Рю, но взгляд, которым он скользил по настенной скульптуре, скоро перешёл на самого Лаки. Не утратив странной нежности. — Тебе уже лучше? — Да, спасибо… Я уже скоро смогу идти. — Куда? — удивился Рю. Лаки замялся. — Обратно… Пегас выгнул шёлковую бровь, как родитель, притворно изумлённый капризу жеребёнка, и с улыбкой выдохнул в сторону. — Ты ещё не до конца выздоровел, не торопись. Я тебя не гоню, — взгляд оливиновых глаз сделался задумчивым. — Было бы странно делать это после того, как я сам тебя и принёс. — Сам? — запнувшись, спросил бескрылый пегас. — Была зверская метель, — понимающе ответил Рю. — Я хотел принести тебе одеяло, но… нашёл тебя почти окоченевшим, — Лаки шевельнул ушами, жадно ловя то, как болезненно съёжился красавец при некой мысли. — Так что одеяло мне пригодилось, чтобы притащить тебя к себе домой, не заморозив по дороге. И, конечно, ты можешь чувствовать себя, как дома, но… откуда у тебя столько шрамов? Изгнанник невольно попятился. Рю продолжал, держа с ним пламенеющий зрительный контакт, которому Лаки не мог противиться: — Я видел несколько штук ещё когда ты жил в переходе, но не представлял, что их так много и что они везде. Ты сделал это сам или над тобой издевались? Пегас сдвинул бледные очертания бровей, делая шаг от модели. — Я хочу уйти, — решительно сказал он. — Спасибо за помощь, но… нет. Я не стану отвечать на эти вопросы. Рю, смягчившись, в один шаг преодолел расстояние между ними и положил копыто Лаки на плечо, влив в тонкую кожу удивительно успокаивающее тепло: — А я хочу помочь тебе. Пожалуйста. Ты не выглядишь, как пони, который заслужил каждую из этих отметин. В горле снова запершило, но виной тому была отнюдь не болезнь. Молодой жеребец нервно забегал глазами по красному ковру под копытами, но уходить от прикосновения Рю, тёплого, продолжительного и намеренного, не хотелось больше, чем не рассказывать свою историю. — Но я заслужил. Пегас в ответ сделал то, что окончательно уничтожило всю решимость Лаки сохранять своё прошлое в тайне: накрыл его спину крылом в ласковом объятии и повёл за собой. — Очень сомневаюсь. Пойдём, как раз заварился чай. Мой любимый. Думаю, тебе тоже понравится, Лаки. К слову, это же явно не твоё настоящее имя? Лаки мотнул головой. — Как же тебя зовут? — просторность комнат словно оказалась иллюзорной, потому что жеребцы добрались до столика с заварником удивительно быстро, и Рю уже разливал бледно-лаймовый настой по чашкам. — Чарли Фридрих Рихтер Леманн, — был ответ. Из объёмной причёски модели вывалилась шпилька, а Рю чуть не опустил чайник ещё ниже, позволив кипятку перелиться через край чашки. Лаки съёжился. — Значит, — кашлянув, пришёл в себя и поднял носик чайника жеребец и повторил всё, что запомнил: — Чарли. — Можешь звать меня Лаки, пожалуйста? — поёжился бескрылый пегас, обоими копытами беря свою чашку, удивительно лёгкую, из тонкого фарфора. — Хорошо, — просто пожал плечами Рю. — Так даже проще. Без обид, но твоё имя такое длинное, хах. Будто ты из знатного рода. — А так оно и есть, — негромко сказал Лаки в чай и после паузы добавил: — Вернее, было. Ты когда-нибудь слышал о Лакельфендерах? — Что-то краем уха, — осторожно подтвердил жеребец. — Лакенфельдеры — клан, отличительной особенностью которых являются чернеющие с возрастом гривы и хвосты, но не все пони этого достигают. Семья делится на богатую часть и на бедную, — пресно зачитывал из своей памяти Лаки. — Очевидно, что богатые семьи — основа благополучного генофонда, то есть, почерневшие, тогда как белые живут обычно в бедности и с почерневшими собратьями не пересекаются. Заведение потомства между почерневшими и белыми строжайше запрещено. Я родился в семье Рихтеров, принадлежащей роду Леманнов. Рю посмотрел на его белую гриву. — И, видимо, не прошёл кастинг, — подытожил пегас, отхлёбывая из своей чашки. — Да, — сквозь зубы подтвердил Лаки. — Но… мне нужно немного времени, хорошо? — Конечно, — моргнул Рю и мельком глянул в свою чашку, а затем намекающе погонял в ней чай: — Может, чего покрепче, чтобы легче говорилось? Лаки растерянно хлопнул ртом. Ему не приходилось раньше по-настоящему пить, классически, ради развязывания языка. Но жеребец уже поднялся с места: — Просто попробуй, если не понравится — не пей. Я сейчас приду, соберись с мыслями пока. Глотая слюну, бескрылый пегас проводил Рю взглядом и нервно сжал чашку так крепко, что прозрачный фарфор опасно скрипнул, и Лаки пришлось успокоиться, чтобы случайно не разбить явно недешёвый элемент сервиза. У него теперь просто не было денег для платы за такой бой посуды. Пегас лихорадочно копался в себе, осознавая то, что собирался сейчас сделать — открыть Рю душу, рассказать то, что от него ещё никто не слышать, озвучить все мысли, которые он прятал сам от себя. Лаки слегка трясло, слёзы наворачивались на глаза, но молодой жеребец вдруг осознал, что это — лишь от невыносимого чувства вины за собственное существование, но никак не перед угрозой раскрытия. Напротив, Рю странным, необъяснимым образом располагал к себе, был тем, кому Лаки согласился бы раскрыться. Впрочем, ничего необъяснимого бескрылый пегас на самом деле не видел. За этот знойный взгляд, за мускулистую в меру фигуру, что была похожа на хлыст своей гибкостью, за укрощённое пламя гривы. Как бы она выглядела, рассыпавшись своими невероятными каскадами по спине и плечам?.. Лаки помотал головой и взъерошил собственную белую гриву, отгоняя проснувшиеся в сытости и тепле назойливые фантазии. Он не был уверен, что внутренний цейтнот не стал бы помехой крылатому стояку, но тайно поблагодарил судьбу, что избавила его от подобного неловкого маяка. — Держи, — Рю всунул Лаки в копыта деревянную ёмкость с резко пахнущей жидкостью. Тоже что-нибудь японьское, что у них там? Самбука, саке? Пегас не стал об этом долго задумываться и залпом выпил небольшое количество, с трудом удержав кашель и от него. В горле запершило сильнее, но вскоре прошло. Возможно, помогли ещё и волшебные копыта модели, успокаивающе поглаживающие по открытой спине. — Ну, как? Ещё? — Пока нет, — сипло ответил Лаки, отставляя низкую рюмку на стол. — Итак? — осторожно протянул Рю, взглядом спрашивая о готовности своего гостя. Юный жеребец в ответ тяжело выдохнул, перекатывая на языке соевый привкус алкоголя. — Я родился не один, у меня был брат, которого звали Ламмерт, — прикрыл глаза Лаки, возвращаясь к рассказу, и невольно усмехнулся: — Мне нравится моё прозвище, потому что оно начинается прямо как его имя, а ещё… он никогда не издевался, когда называл меня им, в отличие от остальных. Остальные использовали его с сарказмом, потому что… я никогда не производил впечатление везучего пони, да и отец меня с самого начала недолюбливал, как и Ламмерта… В нас никто никогда не верил, никто из старших братьев, только сестра, Фиона, была добра. Да и то — пока никто не видел. Лакельфендеры — сплочённый клан, когда есть против кого сплачиваться. Голос Лаки сорвался, и Рю был здесь, чтобы успокаивающе привлечь его голову к своему плечу. Пегас сомкнул веки, охотно принимая моральную помощь, и сумел продолжить: — Мы с Ламмертом были самыми младшими, поэтому в полной мере ощутили отношение к нам старших братьев — с уже почерневшими гривами и хвостами. А мы ведь ещё были довольно худыми, не могли бегать, драться и играть наравне со своими сверстниками, и это тоже бросалось в глаза, и тоже было поводом для издевательств. Ламмерт всегда заступался за меня, — Лаки посмотрел вниз, сжал зубы, надеясь унять дрожь в голосе. — Он даже… даже отдавал мне свою порцию, чтобы я не был таким тощим. Не то, чтобы нас ограничивали в еде, — неловко усмехнулся он, — просто… сам факт его отношения ко мне… Знаешь, Ламмерт был точной моей копией, но только внешне, а не внутренне. Более бойкий, более смелый, более… устремлённый. Я очень комплексовал по поводу того, что даже прислуга в доме состоит из почерневших, ну, или из других родов… и из-за этого я чувствовал себя максимально ущербным, даже не пытался ответить на издевательства. Ламмерт был не таким. Он давал отпор всем, кто осмеливался к нему сунуться, но тем, кто совался ко мне — особенно яростно. На него даже насмешки не действовали, поэтому братья быстро переключились на меня. А потом… п-потом… можно мне ещё? — пегас быстро указал на опустевшую рюмку перед тем, как торопливо вытереть копытом нос. Рю без слов наполнил её до краёв. Случайно разлив половину, пока подносил ко рту, Лаки громко выхлебал жгучий напиток, но почти не заметил ядрёности, опалившей носоглотку. Он поставил посудинку обратно. — С-спасибо. Наше почернение очень запаздывало, и, как… как н-недавно рассказал мне отец… это заставляло его думать, будто мама ему изменила. Сам понимаешь, что это сказывалось на нас с братом отнюдь не положительным образом. Не любимые ни им, ни братьями, мы были семьёй только друг для друга, а потом… п-потом…  — Ну и бред, согласись? — с улыбкой произнес Ламмерт. — А? Лаки оторвал взгляд от ночного неба и перевёл его на брата. Глаза Ламмерта отражали лунный свет и задорно светились. Братья сидели на чердаке и смотрели в окно. Это место давно стало для них своеобразным убежищем. Ламмерт встал с пыльного пола и легко засмеялся. — То, какого цвета твоя грива и хвост — это влияет на всю твою жизнь сильнее, чем твои личные качества. То, на что ты не можешь повлиять, может разрушить твою жизнь. Разве это справедливо? Лаки робко поднялся на копыта и внимательно следил за братом, ходившим туда-сюда по чердаку и слепо смотрящим в пол. — Кто вообще решил, что хорошо быть именно чёрным, а не белым? Кто так распорядился так? И зачем?! Чарли видел в улыбке Ламмерта тупую боль. Глаза его были наполнены слезами. Лаки никогда не видел брата в таком состоянии. Чарли почувствовал, как от горя Ламмерта его глаза сами налились влагой. — Ламм… — Лаки не знал, что сказать, и лишь дотронулся до плеча брата. Кажется, это привело Ламмерта в себя. Он моргнул и посмотрел в глаза Чарли. — Извини. Я не хотел тебя расстраивать. Забудь, что я сказал, — Ламмерт вытер слезы свои и брата и заключил Чарли в объятия, отчего у второго замерло дыхание. — Я всегда буду рядом, Лаки. И никогда не позволю тебе грустить. Даже если мы никогда не почернеем, мы всё равно будем друг у друга. — Потом твой хвост начал чернеть, да? — осторожно предположил Рю, и Лаки рвано закивал, сжимая в копыте рюмку, которую его спаситель, очевидно, наполнил, пока молодой жеребец погрузился в воспоминания. — Всего за полгода. Всего за полгода он абсолютно почернел. Я… я был рад, и Ламмерт тоже был рад за меня, но… то, что меня начали больше любить, значило также и то, что Ламмерта стали больше унижать. А он перестал защищаться, совсем, абсолютно. И я, слабый, ничтожный, был братьям слабым препятствием! — голос Лаки дребезжал от ненависти к себе; он залпом опрокинул алкоголь в глотку, чтобы не расплескать затрясшимися копытами. — Я с каждым днём радовался своему почернению всё меньше, я… я уже не знал, что мне чувствовать по этому поводу, потому что мне открывалась дорога в семью, богатую семью, истинную семью Лакельфендеров, но я совершенно не хотел идти в неё без Ламмерта. А он всё не чернел. Только мрачнел. Мрачнел и закрывался… даже… даже от меня, от своего собственного близнеца… А однажды он закрылся в ванной. Вряд ли каламбур действительно показался Лаки смешным — он расхохотался горьким, презрительным смехом, истерично потрясая белоснежной гривой. — Я так и не увидел его тело. Не смог выстоять на похоронах дольше нескольких минут, потому что знал: как только гроб будут опускать в землю — я брошусь следом, и меня не сможет удержать никто, будь я хоть легче котёнка. А Ламмерт попросил меня не делать этого… в-в своей предсмертной записке, которую оставил под дверью… Из разговоров прислуги я узнал, что он ушёл из жизни, вскрыв себе вены, и… и… Он, несколько раз крупно вздрогнув, схватил всю бутылку и отхлебнул прямо из неё, давясь, чтобы выдать слёзы за результат жжения алкоголя. Рю рассматривал его свободную от заливания горя переднюю ногу, гладя перьями бесчисленные глубокие шрамы. — Я понял, — тихо сказал пегас. — Ты захотел последовать за братом. К счастью, не сумел этого сделать. — Да, я даже этого не сумел сделать! — влажный взгляд бледных глаз блуждал; Лаки опьянел с непривычки, плакал уже в открытую, но его голос практически гремел силой. Силой презрения к себе и своему бессилию. — Я не сумел принять правильное решение, не сумел спасти брата, не сумел умереть вслед за ним — я не сумел абсолютно ничего! Ровным счётом ни единой вещи! — он хлестнул себя хвостом по пустому боку. — Я пытался, но мне не хватало сил даже умереть! — Ты не должен был, — заверил Рю, беря его копытами за щёки в попытке погладить, успокоить. — И, пусть ты сейчас меня не услышишь, ты сумел научиться прекрасно играть на гитаре. Но что случилось с твоими крыльями? Ты отрезал их себе сам, из ненависти к себе, в попытке наказать за всё? — Нет, — как-то быстро остыл Лаки, словно обессилев. — Я не смог бы, не хватило бы смелости… После стольких провалов в попытке умереть от ножа я решил умереть от высоты. Взлетел повыше, сложил крылья… и упал на них. Рю содрогнулся. — Неудачно упал. — Не знаю, — невнятно отмахнулся бескрылый пегас. — Неудачно разве что с той точки зрения, что остался жив. — А как ты оказался здесь, в том переходе? Тебя выгнали из-за этого? — Не только, — вдруг окончательно притих молодой пегас. — Из-за того, что твоя грива осталась белой? — Не только, — повторил Лаки, крепче сжимая бутылку копытами. — Ты сделал что-то, что опорочило честь семейки? — Один раз, — неохотно ответил он, — но нет, не из-за этого. — А из-за чего же? — опустил одно ухо Рю. — У меня кончились варианты. Лаки тяжело вздохнул и пробормотал что-то короткое. — Что-что? Пегас снова перекачал лёгкими воздух и сделал несколько огромных и быстрых глотков из бутылки. В очередной раз переведя дыхание, он зажмурился и выпалил: — Я гей! Рю озадаченно моргнул, а потом вдруг расплылся в улыбке: — И всё? — А этого мало? — Слушай, малыш, я скажу тебе кое-что, что, возможно, раздавит тебя ещё больше, но я должен это сказать, — погладил опьяневшего окончательно жеребчика по голове пегас. — Только пообещай мне, что не пойдёшь резать из-за этого вены. Нет, серьёзно, что ты вообще больше не будешь себя калечить, хорошо? — Я не хочу знать, что ты там хочешь мне сказать, — заявил Лаки, путаясь в словах и кося глазами. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня. Рю не удивился, ухмыльнувшись ещё шире: — Как же здорово, когда желания совпадают с возможностями. Ну, так вот. Пегас притянул Лаки к себе за хрупкую талию, свободным копытом откидывая с половины его лица длинную снежную чёлку: — Принципы, в угоду которым ты сломал свою жизнь — полная туфта. Пегас сухо соприкоснулся с приоткрытыми губами молодого жеребчика своими, дразня его, не целуя по-настоящему. Под копытом почувствовалась глубокая, предвкушающая дрожь, но Рю оторвался от обветренной кожи, вызвав разочарованный выдох. — Ты не был виноват ни в единой дискордовой вещи, кроме одной: того, что верил всему, что тебе говорили. Более крепкий, но неподвижный пока ещё поцелуй. Рю удержал себя оттого, чтобы углубить его слишком быстро, собрав отголоски вкуса саке с зубов и языка бескрылого пегаса. Лаки практически заскулил, когда слепым щенком подался навстречу, но жеребец снова отстранился. — Ты — не твой отец, не твои братья и тем более — не твоя сестра. Ты — Лаки, Лаки с такой белой гривой, что она светится в темноте, но она не может определять того, кем ты должен быть. Тебе самому, а не какому-то пигменту решать, как сложится твоя жизнь. Рю поцеловал его по-настоящему, захватив его губы своими, проведя между ними языком, а затем, когда с восхитительным полустоном Лаки приоткрыл рот, поочерёдно захватил их обе. Копыта бескрылого пегаса тесно обвили его шею, голова покорно запрокинулась. Всем телом младший жеребец умолял о ласке, о продолжении, но старший продолжал, пусть уже не так ровно, как раньше: — Наследие не делает тебя обязанным повторять чью-то судьбу, кровь не делает тебя обязанным идти по чьим-то следам. Ты можешь выбрать, каким пони тебе быть, каким ты хочешь быть — хорошим или плохим, бедным или богатым, геем или натуралом. Это твоё решение, и ни разу не гены. Всё просто. Он приник к губам белоснежного пегаса, целуя его так, как сам хотел. Как они оба хотели, судя по тому, как открыто и нежно отвечал Лаки, как запускал копыта в длинную гриву, выталкивая оставшиеся шпильки и превращая в беспорядок причёску, как постанывал, когда переплелись их языки, как ластился, и каким жарким и соблазнительным было его небольшое, ладное тело… — Тебе на сегодня хватит, — сказал Рю скорее себе, прерывая головокружительный поцелуй. — Ох… — разочарованно простонал Лаки, кусая губы таким возмутительным манером, что у модели, сменившей столько постелей, если уж не снесло крышу, то точно перехватило дыхание. — Почему? — Потому что я уже поговорил с тобой о жизни, — хрипло засмеялся Рю. — Если начну ещё и рассуждать о моральной стороне вопроса совокупления с пьяным телом — точно сломаю себе мозги, поэтому давай мы подождём, когда ты протрезвеешь. — Я трезв. Внутри. Очень глубоко. — Я так не думаю, — насмешливо ответил пегас. — Пойдём, я и так тобой злоупотребил. — Но ты же ничего такого не сделал! — запротестовал Лаки, но Рю возразил так твёрдо, что он уже не осмелился перечить: — Ты всё ещё болен, и тебе нельзя перенапрягаться, а я выудил из тебя всё это, ещё и заставив напиться. Так что тебе определённо нужно отдохнуть и переварить всё, что ты сделал. Я не хочу, чтобы ты рухнул в обморок от переутомления. — Делал тут не только я, — надул губы Лаки, но всё же побрёл за жеребцом, шатаясь от выпитого.