Самое сильное оружие

      Далеко уже были те дни, когда Виктор Константинович Копаев встречал рассветы в своей хате. Стоя на коленках на жесткой лавке, он глядел в крошечное окошко на поднимающееся из-за холма солнце. Мать встанет, заохает, покличет сына. Он подбежит, обнимет ее, уткнется носом в плечо, притихнет. А она голубит, ласкает любимого кроху.       Нет уже окошка, нет лавки, матери давно нет. Вот уже как восемь лет минуло с тех пор, как убили ее кулаки. Привязали за косу к ветке дерева, что росло у подножья того самого холма, да расстреляли.       Давно это было, а все свежо в памяти у молодого майора. Сидит и глядит он на спящую на полу немку, хмурится и вздыхает. Не понятно ему, зачем этой девчушке было уничтожение коммунизма. Как у юной красавицы могли возникнуть мысли о таком? Все мальчишки и девчата в его стране мечтали о том, чтобы уничтожить злобу, жадность, бедность. В этом им помогала партия коммунистов. Эти же мальчишки и девчата — за что они боролись? За что убивали и умирали сами? За уничтожение коммунизма? За откат в средневековье, где женщина — бесправное существо, где вся радость в праздном безделии, пьянстве и разврате? Понятное дело, присвоить чужой труд гораздо легче. Проще забрать построенные руками других людей заводы, отнять фабрики, разграбить музеи, истребить все, что этим людям дорого и поработить их, а самим не делать ничего, кроме периодических казней в назидательных целях. Животным быть легче, чем человеком. Но как могла у них родиться мысль об таком? Мужчина никак не мог постичь этого.       Отправились домой ребята, которые повторили судьбу своих отцов. Отстояли завоевания Октября. Скромная горстка дошла до конца, а сколько осталось лежать на полах камер концлагерей, сколько умерло от голода, скольких истребили палачи… Война никого не щадила: ни стариков, ни детей, ни женщин. Немцам и их пособникам только в радость было поиздеваться над советским народом, осквернить его величественный дух. Как глумились они над советской женщиной. Как унижали стариков. Как жестоко и цинично обходились с обреченными детьми.       Виктор прищурился. Стараясь разглядеть у Ингер на голове рога. Бессонная ночь, терзавшие душу переживания разбудили в нем память. Про мать, про родную хату. Про старуху Агафью, которая была его матери теткой и частенько приходила и пугала его чертями. Дескать, если будет слишком много с ним хорошего, если забудется, то придет черт рогатый, да и сдерет шкуру. Сколько шкур содрали немцы с советских людей, а рогов не видно.       Невольно улыбнулся своим мыслям Виктор. Вновь задумался о матери, о колхозе, о худой лошаденке, о бабке Агафье, об училище — обо всем на свете, что когда-то представало его взору. — Утро, русс. — прервала его размышления Ингер, севшая прямо и опустившая взгляд на пол. — О, чер… — чуть было не назвал чертенком, все еще пребывая в воспоминаниях, девушку, мужчина. — Ингер! Здравствуй.       Ингер вздохнула и, взглянув на майора, спросила: — Was wird aus mir*? — Нет, Ингер, я говорю на русском. — оборвал ее Виктор.       Девушка с яростью во взгляде посмотрела на майора. Советский офицер. Статный, властный. Ей — униженной, проигравшей, взятой, можно сказать, в плен, было с ним не тягаться. Хотя она и не надеялась, что ей сохранят жизнь, ощущение того, что с ней, когда она попала к Виктору, произошло что-то очень хорошее, удачное, никак не исчезало. Ненавистный русский язык, чужой и непонятный, но звучащий как-то особенно нежно, плавно. Могла ли подумать она, что придется обратиться к нему, чтобы, возможно, просить пощады? — Что… Что будет? — промямлила Ингер. — С тобой? Ну, посмотрим. — развел руками Виктор. — Казнь? — А ты кого-то убила, Ингер? — Нет. Я убивать нет. Другие убивать. — ответила девушка.       Это было правдой. Ингер не убила ни одного человека за всю войну. Лишь к началу сорок пятого смогла попасть в организацию молодых нацистов, притворившись парнем. Боязнь поражения и отмщения волновала сердце Ингер. Самонадеянно предполагая, что она — спасение нации, девушка, сама того не понимая, пошла в услужение палачам. Обманутая ложными идеалами и целями, она стала лишь слепым оружием в руках умирающего чудовища нацизма. Ей не дали, вопреки ее ожиданиям, винтовки, не поручили пробраться в тыл врага и убить советского военачальника. Она лишь выполняла роль помощника старшего товарища. И Ингер это страшно злило. Как можно ее, самую преданную последовательницу идеям фюрера оставлять здесь, в Берлине, тогда как других бросают на передовую? Но не подчиниться она не могла.       В роковой день встречи с майором Копаевым она сопровождала отозванного в Берлин члена СС Корна. Во время изучения обстановки во вверенном им участке города, на глаза Корну попались два мальчика, которые лезли на дерево, чтобы ободрать рано поспевшие ягоды. Увидевшему так близко бедственное положение немецкого народа парню вдруг стало тяжело дышать. Будто один из этих голодных мальчишек набросил ему петлю на шею и стал тянуть, чтобы повесить на торчащую толстую ветку черешни. Он и сам не понял, как там оказался русский солдат — Ингер привела его в чувство и скомандовала стрелять, пока он не убил ребят.       Сейчас парень сотрудничает со следствием. Напуганный случившимся крахом планов, которые стали смыслом жизни для него и многих его товарищей, Корн стал походить разве что на тень того бесстрашного воина, для которого свист пуль звучал сродни народной напевке, которую частенько можно было слышать у пивнушек.       А Ингер совсем не изменилась. Не испугалась. Наоборот, осмелела. Но велика разница между смелостью и отвагой. Глядя на Виктора, в сердце не было тревоги. Она была убеждена, что он и его соотечественники — враги, жадные скотоподобные существа, представляющие угрозу нации, сеющие коммунизм везде, где ступит их нога. Но при воспроизведении в мыслях слова «коммунизм» у Ингер не возникало боязни. То, чем ее запугивали с рождения, теперь было рядом и казалось совсем не страшным. Чужим, но не враждебным, а напротив — очень даже дружелюбным. — У тебя есть одежда, Ингер? — спросил Копаев, показывая на свою рубашку.       Девушка с недоумением посмотрела на него и показала на свою форму. Мужчина покачал головой и попытался изобразить движениями руки юбку. — Не знать. — ответила Ингер.       Получив известие о смерти отца, Ингер почти сразу ушла из дома. Мать проклинала правительство, фюрера и всех его пособников, КРИПО*, а когда дочь стала собирать вещи, со слезами на глазах прокляла и ее. Ингер в гневе швырнула в обезумевшую мать сумку и ушла ни с чем. И забыла. Вычеркнула из сердца родной одноэтажный домик на узкой старой улочке, вычеркнула состарившуюся в минуту мать, доброго отцовского пса, оставшегося охранять дом — все, кроме отца. Сейчас, когда девушка увидела в движениях мужчины попытку изображения красиво висящей ткани юбки, у нее в голове ожил образ матери, старшей сестры. Необычайно обаятельные, красивые и женственные они остались там, далеко, а здесь была лишь Ингер. Совсем одна, в мужской форме, в плену у врага.       Где они? Что с ними? Живы или мертвы?.. — Ингер, я пошлю Василия найти тебе одежду. Теперь ты девушка, а не палач. Verstehen*?       Смутно понимая, о чем может говорить майор, девушка неуверенно кивнула и тяжело вздохнула. Что же, все-таки, происходит? Дети, выстрел, какой-то старик, плен, исписанная стена, майор, пионеры, красные звезды, лишение возможности носить форму.       Виктор вышел куда-то, долго его не было. Может, с час. Холодно стало, тревожно. — Иди, Ингер, переодевайся. К умывальнику. — скомандовал майор, показавшийся в дверях с каким-то свертком в руках.       Девушка нехотя поднялась, подошла к мужчине. Тот передал ей сверток, прошел вглубь комнаты и, тяжело вздохнув, опустился на стул. Ингер, взглянув на него, выбежала и, боязливо оглядываясь, прошла к умывальнику. развернув кусочек ткани, она нашла в нем простую женскую одежду и простенькое грубое полотенце. Прежде чем облачиться в новую одежду, нужно помыться. Правда, мыться было особо негде, хоть и не партизанский лес это, и не концлагерь для советских пленных. Берлин. Родной Берлин. На что стал он похож после нескольких лет господства в нем нацизма.       Упал на пол ремень, за ним лениво сползли черные брюки. Удивительно, как блюли нацисты порядок в родословной своих подчиненных, и как упустили то, что голубоглазый, озлобленный на Советскую страну мальчонка оказался, на самом деле, младшей дочерью простого немецкого солдата, чей силуэт растаял в жаре разорвавшегося снаряда. Бережно уложила Ингер пиджак и рубашку поверх остального. И тело ее, освобожденное от тяжелых одежд, будто потянуло наверх. Взглянув на свой прежний наряд, лежащий на полу, Ингер вздрогнула. Черной змеей виделся он ей со стороны, такой красивый и родной. — Новый человек, а, Вась? — обращаясь к Лисипину, улыбнулся Виктор. — Ой, Виктор Константиныч, из Фрица человека сделать. Мастер!       В комнате были трое. Советский офицер с ясным, добрым взглядом, ветеран Финской и Великой Отечественной войн. Поседевший в сорок два года шофер, ветеран двух войн — Гражданской и Великой Отечественной. И девушка в простой белой рубашке и серой юбке до щиколотки с длинными светлыми косами и пустым, ничего не выражающим взглядом голубых глаз. Больше здесь не было пятнадцатилетней озлобленной Ингер в мужской нацистской форме. Лишь прекрасная немецкая девушка, лишенная семьи и счастливой, беззаботной юности. Несчастная, но потихоньку излечивающаяся от коричневой чумы, распространившейся по всей Земле. — Теперь, Ингер, ты — человек. Не солдат позорного СС. А прекрасная немецкая девушка из освобожденного Берлина. — улыбнулся майор. — Вот-вот, теперь ты — человек. — подхватил Василий, вкладывавший в это понятие тот же смысл, что и Виктор.       Ингер внимательно смотрела то на него, то на шофера. Слушая их смутно понятную русскую речь, она постоянно слышала фразу «ты — человек». Что это значило? Девушка едва понимала, но то, с какой гордостью оно — это слово — «человек», звучало из уст мужчин, убеждало ее, что это что-то определенно хорошее.       Неожиданно для самой себя, девушка повторила за ними: — Теперь человек.