Самое сильное оружие

— Яков! Яков, иди к нам! — Татьянка весело смеялась. В руках у нее были куски мела. Их нашел кто-то из ребят под обломками здания. Девочка сразу же придумала применение — нужно что-нибудь написать в память о том, что они здесь были, что они смогли, что они дошли до этого города. Ребята шли и весело смеялись. Их переполняла радость от осознания того, что они победили. Они выжили, они превозмогли все беды и невзгоды, выпавшие на их долю. Но вместе с тем в их сердцах была грусть: они дошли до Берлина, но какой ценой? Где их мамы и папы? Где их друзья, учителя? Где родной край? Позади пожарища, партизанские леса, запах пороха, голод… Драгоценные годы детства навсегда потеряны. Уже не вернуть погибших в бою товарищей, не пробежаться по сожженному гитлеровцами селу, не прижаться к груди замученной фашистами матери. — А мы с Анатолием закопали наши красные галстуки возле колодца! Вот приеду, достану их… — рассказывал Ваня. Анатолия замучили фашисты. Во время очередной вылазки попался на расклеивании листовок. Староста привел его прямо к немцам. Анатолий — парнишка с гордой осанкой и строгим, укоризненным взглядом вызвал у немцев страшную неприязнь. С упреком он смотрел на них, одним лишь взглядом осуждал каждое совершенное ими преступление. Не было в нем присущей предателям обаятельной предупредительности, лукавства, раболепия. Наотрез отказался он сотрудничать с палачами, за что его жестоко пытали. Но он все стерпел, все выдержал, не выдал своих товарищей и умер достойной смертью героя. У Вани в глазах заблестели слезы. Он запрокинул голову, чтобы они не текли по покрытым слоем пыли щекам и глубоко задумался. — А ты, Ваня, принеси его галстук в школу. — посоветовала Лара. — Это еще зачем? — спросил дрожащим голосом мальчик. — Чтобы память о подвиге Толи жила! — Лара мечтательно посмотрела наверх. — Пусть память о нем живет, пусть за его партой сидят только лучшие ученики, пусть следующие поколения ребят знают, что совершил наш товарищ подвиг, что пожертвовал собой ради спасения всего человечества! Ребята на несколько секунд задумались. Кареглазая Лара с нетерпением смотрела на Ваню, ожидая, что он скажет. — Ты, Лариса, права! — поддержал ее Ваня. — Не забудем ни мы, ни детишки, которые будут учиться после нас! Точно вам говорю, как домой ворочусь, так сразу! — У меня вот тоже была подруга… — заговорила Валерия. — не знаю, жива ли, мертва… Она меня младше была на два года. Ей и шестнадцати не было, когда я с ней связь потеряла. Я ей и письма писала, и у партизан спрашивала — ничего. — А как подругу звали? — поинтересовался Володя. — Валей… А фамилию я уж и не упомню… Две у нее было фамилии. Отец пропал, они и сменили фамилию. А чего, они мне никогда не рассказывали. — Куда подашься теперь, Лера? — спросил Вова. — Вступлю в колхоз. А куда мне еще? Я не смогу на заводе, да и мне земля ближе… А ты, Володенька, куда пойдешь? — Учиться… — буркнул парень. — Ты же, Володя, рядом с Малиновкой живешь, а? Значит, вместе нам возвращаться… — Валерия нежно улыбнулась Володе, на смуглых щеках которого выступил легкий румянец. — Это правильно… Учиться, учиться, и еще раз учиться, как завещал Владимир Ильич Ленин. — похвалил выбор Володи Ваня. — Я вот тоже пойду учиться. Хочу быть как академик Филатов! Мне довелось, когда наш партизанский отряд шел через Украину, встретится с лейтенантом одним, кажется, по фамилии Аксенов. Ему Владимир Петрович зрение вернул! Представляете? Я вот тоже хочу спасать людей от болезней, хочу, чтобы все были здоровы и счастливы. — Хорош ты, Ванька… Надеюсь, у тебя все получится. — Лара потянулась руками к вышедшему из-за белых облаков, причесанных высоким ветром, солнцу. — Давайте не забудем этот разговор никогда!.. Давайте оставшийся путь пройдем так же бодро, а?

***

Проходившие мимо разрушенного здания майор и его подопечный остановились по требованию первого. Виктор присел на уцелевшую лавочку и подозвал к себе немца. — Что, Юнген, нравится гулять среди руин своей Родины? — иронично спросил мужчина. — Наверное, несколько лет назад ты маршировал по этим улицам и скандировал «Хох» или «Хайль»?.. Парнишка, будучи еще в СС-овской форме, одарил майора взглядом, полным высокомерия. И правда, когда-то поздно вечером они колонной шли через площадь. В руках у них были факелы, освещавшие молодые лица. Отсветы от факелов падали и на кроны деревьев. Это багрово-зеленое зарево почему-то встало теперь в памяти немца ужасным пожаром, погубившем тысячи жизней… — Не подпирай стенку, садись! — простодушно улыбнулся Виктор. Немец неуверенно посмотрел на него своими холодными голубыми глазами. Ему была неприятна компания ненавистного русского; некий страх внушало и то, что этот человек ведет себя так непринужденно рядом с своим заклятым врагом — немцем. Но Виктор похлопал по месту рядом с собой и парню ничего, кроме как подчиниться, не осталось. — Abend… — прошептал немец, глядя на нежно-голубое небо, по которому, как в сказке, бежали пушистые, освещенные закатным солнцем, розовые облака. — И правда, абэнд… — рассмеялся Виктор. Сейчас он пребывал в очень приятном настроении. — Ну-ка, как твое имя? Парень вновь непонимающе посмотрел на вояку. Виктор по-немецки повторил свой вопрос: — Wie heißt du? — Inger. — паренек обреченно вздохнул и опустил глаза. — Ингер? — майор с подозрением заглянул в лицо своему подопечному. В чертах его лица он стал угадывать приметы, свойственные девушкам, а не парням. И глаза у него большие, и ресницы длинные, и стан тоньше… — Меня терзают смутные сомнения… — майор продолжал сверлить взглядом немца. — Was noch? — недовольно прошипел немец. Виктор резким движением руки сорвал с головы немца фуражку и… На плечи его подопечного упали две тугие светло-русые косы. — Вот это да… — прошептал мужчина. — Девушка, значит… Ингер, поняв, что произошло, вскочила на ноги. — Не смей, русс! — выдавила она из себя. — Так и знал, что что-то с парнишкой этим не так… Майор встал со скамейки и опустил свою тяжелую руку на плечо девушки. Она подняла на него глаза, но не двинулась с места. Виктор внимательно осмотрел ее с ног до головы и, наконец, сказал: — Будем знакомы, Ингер. Меня зовут Виктор Константинович. Повтори-ка! Опешившая от такой наглости девушка сбросила со своего плеча руку и отвернулась. Но мужчина не обратил на это внимания. Он уселся обратно на скамейку и, глядя на серую стену, сказал: — Здесь были пионеры. Родине, Сталину, маме и папе большой «Привет»! Девушка, услышав «Сталин», обернулась. Виктор сидел на той же скамейке, но взгляд его сильно изменился. Он уже чуть тише читал остальные надписи, оставленные нетвердой детской рукой и видно было, как ему тяжело. Настроение, так резко переменившееся у мужчины распространило свое влияние и на немку. Ингер стояла, понурив голову и ждала, пока Виктор дочитает послания, оставленные детьми. — Ну, идем, Ингер. У нас еще есть время до самолета. Майор встал и быстрым шагом направился туда, откуда утром веселой шеренгой шли дети. В голове у Ингер смешались в кучу мысли о недавнем величии и уважении, о нынешнем положении, о словах майора и о надписях на стенах. Девушка словно находилась во сне. Имя ненавистного Сталина теперь на стене здания, в котором недавно был фюрер. Какое же это невыносимое чувство — чувство беспомощности, осознания своей собственной слабости; окончательное понимание бессмысленности тяжелой борьбы, лишений, которые приходилось терпеть, чтобы сейчас оказаться в числе проигравших.

***

— Виктор Константинович! Виктор Константинович! — донесся из сарайчика звонкий девчачий голос. — Идите же, идите скорее сюда! Вас все заждались! Это была Люция — длинноногая девушка с золотыми кудрями и ярко-зелеными глазами. Невероятной красоты сиротка, бежавшая из стертого с лица земли замечательного древнего города — Великих Лук. Всякий раз, когда при Люции упоминают любимый город, на веснушчатых щеках девушки образовываются тоненькие дорожки слез. Там мама, брат… Погибли. Отец же был убит к концу войны под Переясловом-Хмельницким. Совсем еще юная медсестра Люция осталась последней представительницей семьи простых рабочих Парфеновых и продолжала отдавать все силы для приближения мира. Сейчас эта девушка сидела на скамье вместе с горсткой озорных ребят, улыбавшихся и шутивших, вместе с ними о чем-то оживленно беседовала и ничего не выдавало ни в ней, ни в остальных присутствовавших той нестерпимой боли, холодными цепями сжимавшей сердце каждого маленького бойца. Виктор Константинович вошел в сарайчик и к нему навстречу, как к отцу, ринулась толпа юных красноармейцев. Лара пылко обняла майора, ее примеру последовали остальные. Мужчина рассмеялся и, поглаживая вихрастые головы ребят, начал разговор: — Ну что же вы, товарищи, на меня так набросились? Почему не в полном составе, а? Где Артемка? А Мишка? — Сейчас должны прийти. Я отправила их умыться, а то как негры… — смутилась Люция. — А-а… Вот оно что. Гигиену поддерживать — это надо. — согласился майор. — А что же Вали нет, а, Лер? Девочка подняла глаза на офицера и покачала головой. Он все понял, опустил голову. Ребята тут же притихли, вернулись на скамью. В помещение с шумом вошли двое: Артем Войтенко и Михаил Женьков — разведчики со стажем, прошедшие сквозь тернистые белорусские леса и украинские дубравы. За ними шла раздраженная Ингер — ее Виктор Константинович оставил ждать возле машины. Бравые бойцы, видимо, не оставляя своих привычек, сохраняли бдительность даже при выполнении приказа «умыться». — Товарищ майор, добрый вечер! — довольно расслаблено начал Мишка. — Разрешите доложить, товарищ майор! — вытянувшись в струнку, хотел было обратиться Артем, но Виктор Константинович остановил его. — Моя подопечная, Ингер. Пусть идет, она Василия ждет. Да, Ингер? Немка окинула ничего не выражавшим взглядом присутствующих и вышла из сарая. Василий, куривший, сидя на ступеньке строительного козла, забытого приходившим днем рабочим, окликнул ее: — Эй, Фриц, второй раз за день арестовывают? Знаешь сколько меня арестовывали твои коллеги? — шофер невесело рассмеялся. Ингер, услышав «Фриц» в свой адрес, прищурилась и молча встала рядом с машиной. Ее неровное от гнева дыхание, распустившиеся косы, смотрящие со злобой загнанной собаками лисы голубые глаза выдавали внутреннее состояние девушки — сил оставалось все меньше. В голодном Берлине не нашлось для защитников нацизма ни хлеба, ни доброго слова. Они стали не нужны. Слова из истории страны, страницы которой вырвали с небывалой ненавистью. Собака, проведшая всю жизнь на цепи, лишившись оков, не уходит со своего места. Привычка… — Вась, ты? — к мужчине подошел парень лет двадцати пяти в старенькой военной форме образца Гражданской войны. — Петя? — Василий аж подскочил. — Петька! Живой! Ну чертяка! — Ай, живой! А сам-то! Васька, уж не думал, что свидимся… Оба обнялись. Начинающий седеть Василий и молодцеватый Петр словно на мгновение очутились в далеком прошлом. Старший брат юноши, сражавшийся с белогвардейщиной еще два десятка лет назад встретил своего дорогого друга Ваську Лисипина стоя у колодца с малолетним Петькой на руках. — Тебе чого? — грозно спросил Андрей. — Грабить будешь? Подойди только, убью! Ей богу убью! — Ты чего, а? — с негодованием откликнулся чернявый красноармеец. — Красный я, красный, видишь? Андрей сделал шаг назад и сильнее прижал Петьку к себе. Мальчик с интересом поглядывал то на брата, то на солдата в грязной гимнастерке и буденовке с синей звездочкой, поверх которой неловко был пришит клочок красной ткани. Он поднес свою маленькую детскую ручонку к волосам брата и стал их гладить, успокаивая напрягшегося Андрея. — Да сам я из крестьян. — смягчившись, пояснил красноармеец. — Своих же грабить? Не человек я что ли? Ответа не последовало. Слегка осмелев, солдат прошел ближе к колодцу и зачерпнул из ведра воды. Смочив губы и сделав пару скромных глотков, он снова взглянул на стоявшего на прежнем месте Андрея. — Василий я. Василий Лисипин. Завтра бой будет, ежели помру, не забудьте имени моего. Никто уж его кроме вас не вспомнит… Ощутив, что накал атмосферы пошел на спад, солдат расслабился. Из-за шиворота он достал маленький мешочек и, по-прежнему с опаской поглядывая на Андрея, вручил его Пете. На вопросительный взгляд старшего, Василий добродушно улыбнулся и тихим голосом объяснил: — Это сахар. Досталось на днях, да уж чую, что не жить мне. А на что мертвому сахар? А твой сынишка, — на этом слове он вдруг запнулся, — вон худой какой. Поникший, словно в один миг похудевший и осунувшийся, солдат быстрым шагом проследовал к месту простоя отряда. Черная кобыла, щипавшая травку у себя под ногами, подняла голову и дружелюбно фыркнула. Василий погладил вытянутую лошадиную морду и, тяжело вздохнув, поднял взгляд карих глаз в небо. В ту же ночь в отряд пришел Андрей с малолетним Петькой на руках. — Не могу я больше прятаться, буду беляков бить. — заявил он. — А Петра не брошу, один я у него остался, а он у меня. Сидевшие у костра красные бойцы приняли к себе братьев Оленевых. На следующий день Андрей в бою с белыми выбил себе оружие. А помог ему в этом тот самый чернявый красноармеец Василий Лисипин. — Орел! — похвалил после тяжелого боя товарища по оружию Васька. — Сам-то… Умирать же собирался? — Не, брат, рано еще. — ответил, посмеиваясь, парень. — Да и тебя на свою голову сюда привел, куда мне теперь… — Сам я сюда пришел… — буркнул Андрей. — Если бы остался, поди сегодня и помер бы. И Петра эти гады не оставили бы. — За что же вас убивать? — поинтересовался Василий. Но Андрей не ответил. Лишь лениво повернул голову в сторону, где Петька играл с опустившей до земли голову черной кобылой, абсолютно спокойно реагировавшей на поглаживания маленьких детских ручек. — Андреева? — спросил, усмехнувшись, шофер. — Она самая. — кивнул Петька. — Тяжко у нас с этим, а мне и в братиной хорошо. — Черти вы, Оленевы! — воскликнул, взглянув на награды юноши, Василий. — А разве можно сейчас иначе? — Простой какой, а! Куда же ты? — Домой еду, пустили. — Куда это? А немец? — заволновался Лисипин. — А отстроит село наше кто? — Эх, Петька, может вместе поехали бы? Мне месяц еще и тоже отпускают. — А я тебе за это время хату отстрою, ежели успею. — засмеялся Петька. — Ай, на что мне эта хата теперь… Нет моей Алены больше. — горько усмехнувшись, не своим голосом промолвил посеревший от открывшейся раны Василий. — Как нет? — опешил парень. — Она же с андреевой женой уехала. — Уехала, а потом обратно приехала. Андреева Ленка-то с сыном в Куйбышеве остались, а моя вернулась. Там свою смерть и нашла…