У тебя сильные крылья

Он шел. Тропы изгибались серыми тенями, вставали перед лицом хохотавшими масками, скользили по пальцам, холодя. Тени метались, уродливо искажаясь под огненными фонарями. А он шел на фонари. Он шел, казалось, целую вечность. И не было ничего, кроме этих теплых рыжих огней, маячивших где-то впереди: за этими изломанными руками, вывороченными лицами, застывшими изваяниями тел. Он просто знал, что дойдет. Он дошел. Когда он открыл глаза, в комнате было светло. Не ярко, как бывает, когда солнце нещадно слепит глаза сквозь незадернутые шторы, а бережно-мягко. Проморгавшись, он понял, что светло здесь просто в сравнении с тем, что ему снилось. Вообще мягкий полумрак щадил, и он был ему благодарен. Он просто лежал и наслаждался тишиной, а глаза отдыхали, разглядывая правильные линии предметов. Сколько он спал? Кажется, будто несколько лет, несколько сотен бесконечных лет видел перед собой этот бред сумасшедшего авангардиста. Какое странное чувство. Будто забыл что-то важное. Что-то бесконечно важное. — Я должен был что-то сделать? — спросил он сам себя. Хотел спросить. Потому что из режущего горла донесся лишь надрывный хрип. — Гоша? — послышался рядом женский обеспокоенный голос, сбоку что-то завозилось. Он поморщился. Он не хотел этого голоса и не хотел никакого беспокойства. Он хотел, чтобы его оставили в покое, хотел разобраться, что же такого важного он забыл. — Гоша? — над его собственным лицом замаячило чужое — женское, еще молодое, но совсем осунувшееся, с бледной, будто восковой кожей и темными тенями под глазами. — Как ты, милый? — Воды, — попросил он. Раз уж это обеспокоенное лицо так его отвлекает, то пусть приносит пользу. Женщина засуетилась. Вызвала волну раздражения своим мельтешением, но напоила. Он с беспокойством подумал, что стакан держит с трудом. — Я позову врача, — прошептала женщина, не в силах оторвать своей руки от его. Он думал. Происходящее ему не нравилось. Он точно забыл что-то важное, иначе почему эта женщина выглядит так обеспокоенно, словно он ей не чужой, словно случилось что-то действительно важное. Осознание пришло резко, затапливая реальностью, словно водой. Он не помнил ничего. То есть совсем. Сейчас в целом мире не существовало ничего, кроме давящей на виски боли и слабости в руках. И этого лица. — Гоша — это я? — шепот едва сложился в слова, но женщина расслышала. Блеснула слезами в тусклых глазах. — Сынок? — обеспокоенно спросила она, слишком низко склоняясь над его лицом. Перед глазами стало темно и мутно, слабость и тошнота накатили волной, и он почувствовал, что снова погружается в сон. Огней больше не было. Только спасительная тишина.