провожающим

Конец лета встречает Москву немного угрюмо: слегка потемневшее небо давит жителям на плечи и кружит головы не хуже душных парфюмерных. Серёжа выходит из поезда тридцать первого августа. Даже не будучи москвичом, он знает Москву наизусть — может, больше грудной клеткой, чем головой. Он дышит этой атмосферой и вписывается в неё, как влитой. Чем больше город — тем меньше шансов с кем-то сдружиться, сблизиться, сойтись, а у Серёжи всегда были проблемы с социализацией. У Белова есть только приятели из сборной универа по баскетболу, но он бы с большой натяжкой назвал их друзьями. Несмотря на вечернее время, столица духотой и жарой цепляется за уходящее лето. Автобус медленно ползёт по вереницам пробок, люди разговаривают вполголоса, уважая последний летний закат. Мягкий свет солнца сползает по бокам машин к нагретому асфальту, Серёжа упирается лбом в прохладное стекло и прикрывает глаза. В шумной Москве из года в год оказывается тише, чем дома. Москва его изолирует. Он никогда не против. В общежитии чересчур оживлённо: галдят первокурсники, ругается коменда, кто-то уже открывает бутылку. — Первый вечер, ну, — Белов сначала хмурится, а потом не выдерживает, тянет губы в улыбку, жмёт руки Мишико и Зурабу. — Так это ж так — компотик, — убеждают они его в один голос. — Ага. Знаю я ваши компотики. Серёжа бредёт в свою комнату. Он ещё на первом курсе нашёл свою «мёртвую душу» — пацана, живущего в общаге только по документам. Белов доплачивает за то, чтобы засыпать и просыпаться в одиночестве. Закат догорает, видный из окон здания на противоположной стороне — в комнате Серёжи уже темно и прохладно. Он открывает окно и раскладывает вещи, кнопочный мобильник трезвонит где-то на дне спортивной сумки. Белов не берёт незнакомые номера. Он оставляет телефон в комнате и уходит из общежития, надеясь вдоволь нагуляться в последнюю свободную ночь. * Первая тренировка в году — вторник. Серёжа кивает знакомым и жмёт руку тренеру. — Сегодня отборочный, мог бы и не появляться, — усмехается Гаранжин. — Куда мы без тебя. — У всех должны быть одинаковые шансы. — Понял, принял. Разминайся. В зал набиваются новички, моментально разбивающиеся на кучки. Серёжа знает: так проще. Гаранжин просит всех построиться, делает перекличку, несколько раз ошибаясь в фамилиях. Серёжа не слышит ничего, кроме собственного имени. Приветственную речь размером в пятнадцать слов — тоже мимо ушей. Серёжа думает: только бы не разболелось колено. Только бы не. Матч выходит слегка заурядным: Белов знает стиль игры всех прежних сокомандников, а новые пока не особо впечатляют. Гаранжин заменяет игроков, и Серёжа валится на скамейку запасных. — Тебе бы в большой спорт, Серёга, — тренер похлопывает его по плечу. — Да кто ж меня возьмёт такого дефектного? Владимир Петрович отмахивается от него и снова включается в игру. Серёжа следует его примеру, пытаясь предугадать, кто из новеньких заменит выпускников в этом году. Из общей картины выбивается только один — загорелый и поджарый, точно не первокурсник. — Это кто? Гаранжину не нужно смотреть, куда кивает Серёжа, чтобы знать, о ком речь. — По обмену приехал, из Литвы. Неплохо играет, а? Белов следит за ним пристально, не сводя взгляда: чёткие броски, цепкий взгляд, полное погружение в процесс. Редко кто-то играет с такой самоотдачей против своих же будущих сокомандников. — Пустите обратно. Две минуты — Серёжа снова на поле. Кажется, ловит взглядом ухмылку литовца. «Наверное, и правда показалось». До конца матча игра принадлежит только им двоим: они чудом не сталкиваются лбами и не сбивают друг друга с ног. Гаранжин после орёт что-то про командную игру, пока Белов пытается отдышаться. Он видел азарт в глазах литовца, настоящий огонь — желание соперничать. Если (когда) они оба окажутся в университетской сборной, случится катастрофа. — Баскетбол — командный спорт, товарищи, — укоризненно качает головой тренер. — Вы не сможете вдвоём вытянуть все матчи. Литовец хмыкает — слышно. Серёжа старается оставаться беспристрастным и без всякого выражения смотрит на Гаранжина, только делая вид, что слушает его, а не новичка. — Я не виноват, что у вас все остальные игроки, как мухи сонные. Акцент режет ухо — интерес разгорается в груди и где-то на кончиках пальцев. — Позволь мне судить, кто и как играет. — Хотите сказать, не возьмёте нас в сборную? Нас? Серёжа хмурится, изо всех сил стараясь не поворачиваться к литовцу. Гаранжин медленно переводит на него взгляд и — Белов готов поклясться — едва сдерживает улыбку. — Возьму. Будете на пару с Беловым учиться пасам на доверие. Десятью минутами позднее, когда тренер уже объявил окончательный состав, литовец встречает Серёжу у входа в раздевалку. Протягивает руку. Белов смотрит на широкую ладонь так, будто не понимает, что от него требуется. Точно так же смотрит и в глаза новому знакомому. — Модестас, — подсказывает тот. Модестас убирает руку быстрее, чем Белов успевает ответить на рукопожатие. — Серёжа. — Было приятно играть с тобой, — литовец делает паузу длиною в несколько вдохов Белова, — Серёжа. Увидимся. Он коротко машет рукой, по-прежнему ухмыляется и уходит прочь. Серёжа невпопад думает, что учёбу в этом семестре он будет пропускать гораздо чаще обычного, отмирая только тогда, когда кто-то громко хлопает дверью раздевалки прямо перед носом. * Здание Серёжиного факультета грустно смотрит полусломанными окнами на новенькие корпуса юрфака и эконома. Белов не жалуется, но недоумевает: можно подумать, у Москвы недостаточно денег, чтобы обеспечить своим студентам приличное место обитания. Третья неделя сентября — Белов был на парах едва ли не дважды, и сегодня думает начать исправляться. Староста что-то зудит: девчонка не достаёт ему и до плеча, но её голос словно транслируется прямо в мозг. Серёжа не испытывает к ней никаких негативных чувств: кто же виноват, что у старост работа такая? — …ты же такой парень хороший, играешь за сборную универа, учебная часть тебя обожает, неужели так сложно посидеть преподавателям поулыбаться? — Кать, — Белов останавливается, тяжело вздыхая. — Ну их нахуй, преподавателей твоих. Пардон за мой французский. Катя смеётся — коротко. — Ладно, постарайся хотя бы на половине пар сегодня появиться. Устала врать, что ты болеешь. Она растворяется где-то в толпе курящих под козырьком корпуса, а Белов старается дышать через раз, чтобы не задохнуться в смоге — острая реакция на сигаретный дым у него с детства. Только глупцы твердят, что сигареты — это романтично. Уже сидя в потоковой, окна которой выходят на незаконную курилку, Серёжа взглядом цепляется за знакомую фигуру: на Модестасе пальто и шарф, он без колебаний подходит к выдыхающей дым старосте и, стреляя одну, разговаривает с ней так запросто, словно они вечность знакомы. Серёжа пересаживается от окна ближе к стене. * Матч за матчем — Гаранжин не перестаёт ругаться. На всех: Мишико с Зурабом получают за недостаточную скорость, Белов с Едешко слишком часто отвлекаются, Алжан мучается с линзами. Серёжа с Паулаускасом не понимают слова «команда». — Ладно Модестас, — машет рукой Гаранжин, — ему простительно. А ты-то чего? Неужели за несколько лет не привык к совместной работе? Серёжа не любит разговаривать — с тренером и прилюдно особенно — так что просто пожимает плечами. Он принимает к сведению замечания, но всё равно делает по-своему. Гаранжин злится, команда — тоже. Модестас со своей ехидной ухмылкой только руки на груди складывает да головой из стороны в сторону мотает. Белов начинает понимать Катю: теперь у него тоже ощущение, что они с Паулаускасом вечность знакомы — настолько непринуждённо он ведёт себя в его компании. Серёже непривычно. Серёжа не знает, с чего вдруг литовец вообще решил, что они друзья. Серёжа бегает от его прикосновений — это личное. * Так называемые «родственные души» — какая-то странная, несовершенная (не)система. Белов сомневается, не обманывали ли их старшие поколения: из всех знакомых людей «предназначением» обзавелись только двое. Может быть, система дала сбой. Может быть, она жива только пока в неё верят, а нынешние люди в основном атеисты до последней косточки (то есть верят только в себя). Серёжа не знает и старается не думать об этом, но прикосновения бережёт. Он помнит условия: человек касается своей родственной души, а после ему больно тогда же, когда и ей. Это кажется немного нечестным: что, если вы случайно столкнётесь в давке в метро, а потом будете вечность гадать, у кого же из жителей Москвы адски болит голова утром в воскресенье. (Проще вычислить, у кого не, если уж совсем честно). Да и глупо это как-то: иногда свою боль невозможно отличить от чужой. Даже у докторов с этим бывают проблемы. Так что Серёжа старается не касаться людей почём зря: предпочитает сначала по-хорошему узнать, а уж потом решить — пожимать руку в ответ или бежать со всех ног. Своему чутью он доверяет больше, чем псевдо-божественному замыслу. * Это происходит прямо посередине тренировки: Серёжа шипит сквозь зубы и падает на пол. Слышно, как чертыхается Гаранжин. Модестас оказывается ближе всех, и он не раздумывает ни секунды, прежде чем подойти и попытаться помочь. Серёжа боится его рук, как огня, поэтому хрипит: — Не трогай. Паулаускас замирает — напугано. Мишико с Зурабом подхватывают Белова и уводят в медпункт. В зале тишина. — Ну, чего встали? Никто не умер! Гаранжин хлопает, снова повышает голос, и ребята отмирают, Едешко что-то тихо говорит Саше, а тот только кивает, беглым взглядом оглядывая Модестаса. Паулаускас попадает мячом прямо Саше в лицо. Совершенно случайно. * — Что это было такое? — Модестас хмурит брови, ловит Серёжу за локоть у входа в корпус. Они оба безнадёжно опаздывают — на улице пусто, начало октября спускается назойливым дождём. Между ладонью литовца и рукой Белова — два слоя ткани. Серёжа аккуратно высвобождает руку. — Не твоё дело. — Моё дело. Мы же команда. Паулаускас выглядит так угрюмо, словно и правда верит, во что говорит. Под козырьком темно. Модестасу категорически не идёт дождь. — И давно это ты стал командным игроком? — Ну, я поспособнее тебя в этом плане буду. — Мы собираемся выяснять, кто из нас больший одиночка? — Не переводи тему. Что с твоими ногами? — Ничего, — Серёжа отводит взгляд. — Мне на пару пора. Модестас фыркает, провожая Белова своим так и не сказанным «трус». * Белову кажется, что Модестас понимает гораздо больше, чем позволяет себе показывать. Он не пытается коснуться снова, держит дистанцию и даже во время матчей осторожничает. Серёжа, конечно, благодарен, вот только почему это начинает так выводить из себя? Проходит месяц — Паулаускас изредка носит Кате рюкзак и фамильярничает с её подругами. Те смеются, обсуждая отсутствие возможности дать Модестасу подзатыльник — ему бы лампочки вкручивать да котят с деревьев снимать. Ноябрь засыпает снегом, и Серёже пробираться к универу совсем не хочется — с утра он остаётся в своей промёрзшей комнате и молится на еле дышащий обогреватель, добытый откуда-то комендой (Белов ещё до поступления знал, с кем действительно нужно водить дружбу). Катя пишет смски — телефон глухо вибрирует под подушкой. Серёжа игнорирует действительность, достаёт с полки книгу (по программе, конечно) и открывает на середине — всё равно ничего не поймёт. Белов думает, что как-то слишком быстро стал старым: на погоду реагирует и колено, и голова, и что только не — отвлекает. Отвлекает и стук в дверь непонятного происхождения: у Серёжи не бывает гостей, а Катя бы ни за что не пошла за ним по мокрому снегу. — Выглядишь так себе, — констатирует Модестас, едва Белов открывает. Возможно, у Серёжи на лице отражается непривычно много эмоций — это простительно, учитывая, что его комната перестаёт быть безопасным местом, как только внутри появляется кто-то посторонний. В системе координат Белова Модестас балансирует на грани между кем-то, к кому обычно относятся положительно, и кем-то, кого обычно гонят в шею. Серёжа слышит короткий смешок и пропускает Паулаускаса внутрь. Дверь за ним закрывается мягко. — Катя тебя прислала? — Ага, — Модестас бегло осматривается. — Сказала привести тебя в универ. — Не сегодня. Белов старается идти ровно и не морщиться каждый раз, когда переносит вес на левую ногу. Выходит слишком напряжённо — Паулаускас замечает, но ничего не говорит. Дожидается, пока Серёжа возьмёт в руки книгу, и тут же спрашивает: — Так что с твоими ногами? Белов смотрит на литовца поверх страниц, контролируя каждый мускул. — Послушай, Модя, — Серёжа не позволяет себе большую паузу, — отвали. На улице всё синее и серое, в комнате у Белова прохладно и темно. Серёжа благодарит бога за то, что Паулаускас оставляет свои «зрение испортишь» при себе. Они молчат: Модестас садится на пустую кровать, удивительно вписываясь в атмосферу, и сверлит взглядом читающего Белова. Нечестно играть в гляделки, когда вы оба заранее знаете, кто проиграл. Серёжа вздыхает, откладывает книгу и спрашивает: — Что тебе надо? — Ещё не знаю. Белов упирается локтями в колени, закрывает лицо руками — эта погода, этот Модестас убьют его сегодня. — Голова болит? — интересуется Паулаускас. — Ага. — А у меня не болит… Тихо. Серёжа сначала думает, что ему послышалось, но — нет, взгляд у Модестаса тяжёлый, как будто тот только сейчас понял свою ошибку. Белов смотрит в ответ, про себя думая: «Я знаю, что надо сделать, чтобы заболела». Мысль чёткая и ясная настолько, что за неё, кажется, можно ухватиться. На ладонях у до сих пор одетого в пальто Модестаса — нет перчаток, до его наверняка тёплых, незащищённых пальцев можно дотронуться прямо сейчас. Серёже кажется, что они оба знают, что произойдёт. Серёжа думает, что, наверное, поэтому Паулаускасу так интересно, что с его коленом. Хочется знать, навсегда ли. Белов не позволяет себе усмешку. Говорит: — Иди, Модя. Скажи Кате, что приду завтра. Модестас уходит, не проронив больше ни слова. * После одного из декабрьских матчей, когда дело уже идёт к новому году, каким-то образом они всей командой оказываются в дешёвом баре неподалёку от метро: здесь душно и шумно, жёлтые лампы подсвечивают клубящийся дым сигарет. Серёжа выходит на улицу прямо в футболке. Ещё несколько секунд внутри, и он станет зависимым от никотина, не выкурив ни одной за всю жизнь. Модестас выходит за ним, докуривая свою и отправляя окурок в ближайший сугроб. Декабрьский минус ощутимо щиплет разгорячённую кожу, Паулаускас обхватывает себя руками. — Заболеешь, — машинально говорит Белов. Он смотрит на дорогу, следит за машинами, проносящимися мимо. — Не нуди. Серёжа усмехается. — Покажи свою руку. Правую. Модестас даже не пытается сопротивляться, вместо этого закатывая рукав рубашки. На загорелом предплечье выделяются несколько небольших шрамов. Ожоги — не лезвия. Серёже не нужно спрашивать, потому что Паулаускас рассказывает сам. — Глупый был ещё, проверял… Будет ли больно. Им. Насколько абсурдна ситуация, когда двое взрослых людей отчётливо понимают, что происходит, и знают все переменные уравнения, и даже знают, чему равен долбаный икс — но не говорят? Сколько ещё они будут играть? — А что, менее травмирующего способа не было? — Девчонкам нравилось, — усмехается Модестас. — Романтика. Серёжа фыркает и зачем-то смотрит прямо Паулаускасу в глаза — глупо вот так просто попасться в ловушку. Что ж, Белов никогда не был лучшим учеником. Он было говорит что-то — возможно, впервые честное и искреннее, но двери бара распахиваются, кто-то кричит, просит вызвать скорую. Пока Модестас набирает ноль-три, Серёжа помогает вытащить Сашу и Едешко из душного помещения. Ваня кажется более вменяемым, Белов громко спрашивает: — Что сказать врачам? — Сердце, — Едешко задыхается, жмурится. — У тебя? Ваня мотает головой и едва выдавливает из себя: — Сашкино. Вой сирен впервые кажется спасительным, даёт надежду. Серёжа с Алжаном передают ребят санитарам, говорят, путаясь, что-то про сердце. Карета скорой помощи уезжает, забирая синие блики с лиц остальных. Модестас ловит взгляд Серёжи. Там только страх. * Серёжа сдаёт зачёты, едва ли не провалившись с треском несколько раз, ходит на тренировки и сводит общение с Паулаускасом к минимуму. До нового года две недели, и литовец, сдавший зачёты досрочно, машет рукой на прощание Кате, остающейся стоять под козырьком в своей нелепой куртке. — Дурак он какой-то, Модя твой, — бормочет она. Сигарета шипит, потухая. — Дурак, — кивает Серёжа. Катя усмехается: Белов даже не заметил. «Твой». * Он не уезжает на новый год домой, несмотря на все уговоры матери. В новогоднюю ночь гуляет по Москве: улицы пустые, все сидят по домам или ресторанам. Ночь морозная, и вправду новогодняя, столица пульсирует яркими огнями — от центра до окраин. Серёжа думает: до лета осталось пять месяцев. Нужно успеть. * Во время зимней сессии матчи не проводят, и вся команда умирает от скуки и тяжёлых мыслей. Баскетбол всегда был для них отвлечением, способом забыть обо всём остальном мире в стенах спортзала. Сейчас — зал пуст, а головы ребят полнятся мыслями. Они редко пересекаются друг с другом: экзамены у всех в разные дни, а в свободное время приходится зубрить, чтобы не вылететь из университета. Правда в том, что никто не хочет возвращаться из Москвы, пусть даже некоторые позволяют себе ностальгию по дому. Паулаускас возвращается из Литвы отдохнувшим, Серёжа сталкивается с ним в один из экзаменационных дней. Модестас говорит: — Серёж. Белов отрезает: — Не сегодня. Его «не сегодня» длится вплоть до недельных каникул в начале февраля, и эти семь дней дома тянутся так долго, что он даже по-настоящему рад видеть команду: Саша с Ваней выглядят здоровыми, Зураб и Мишико снова звенят пакетами с гостинцами. Он с охотой перебрасывается парой слов с остальными и на радостях даже первый здоровается с Модестасом. Тот приподнимает брови, но улыбается в ответ — и всё хорошо. Первая тренировка недолгая, Гаранжин сегодня не жестит — больше смеётся над и вместе с ними. Белов, кажется, впервые в жизни действительно чувствует себя частью команды, живого организма. Возможно, общение с людьми иногда действительно помогает. Возможно, одиночество — не всегда выход. У раздевалок, словно в первый день их знакомства, Модестас протягивает Серёже руку. Белов смотрит ему прямо в глаза, и взгляд у Паулаускаса серьёзный, полный решимости, словно они оба стоят на краю обрыва и готовятся сделать шаг. Пас на доверие. — Ты же понимаешь, что… Серёжа многое хочет сказать. И то, что если они оба правы, то у Модестаса будет до скончания жизни ныть и болеть колено. И то, что никто из них не обязан брать на себя больше боли, чем у них уже есть. И то, что вся эта система — глупость, глупость, глупость, и как бы Белов хотел, чтобы её просто не существовало. Чтобы ничего изначально не мешало им обоим касаться друг друга. Модестас понимает. У него было достаточно времени на раздумья. — Да. Серёжа жмёт Паулаускасу руку: ладонь у литовца шершавая, пальцы тёплые, хватка крепкая. Загорелая кожа почти жжётся, и Белов еле сдерживается, чтобы не вздохнуть облегчённо. Баскетбол — контактный спорт, а жизнь — контактная штука. Не касаться друг друга было тяжело. — Не жги себя сигаретами больше, пожалуйста, — усмехается Белов. — Будешь мне теперь это вечность припоминать? — Ага. Не следует никаких объятий или романтичного воссоединения, никто из них не решается проверить догадки. Они расходятся у самой общаги, когда Модестас сворачивает к метро, и по-дурацки улыбаются, словно дети малые. Начало февраля, а так тепло. * У них, что называется, товарищеский матч с другим московским университетом, и на трибунах сидят болельщики, Серёжа даже замечает нескольких знакомых преподавателей. Волнительно: если Белов лучший игрок в команде в родном универе, это не значит, что в другом у него не будет достойного соперника. Он не хочет сдавать позиции. Гаранжин улыбается, следя за тем, с какой самоотдачей его ребята рвутся в бой: и зачем им эти книжки? Мысли горькие: команда поломанная, но какая талантливая. Кому нужно сердце чинить, кому ноги, кому что — а всё равно работают, не покладая рук. Жалко только, что в большой спорт им не пробиться. Серёжа ведёт мяч, когда кто-то из противоположной команды сбивает его с ног. Удар приходится прямо по колену, и Белов шипит, валится на землю. Докторов на их матчах не водится — до медпункта идти далеко. Рядом материализуется Саша, кое-как ставит его на ноги, и Серёжа первые несколько секунд недоумевает: обычно раньше всех реагировал Гаранжин. А потом смотрит на другой край площадки, где тренер помогает встать Модестасу. В голове звенит, в груди — тоже. Едва ли кто-то из присутствующих не понял, в чём же дело. Они оба валятся на скамейку запасных, Серёжа успевает чуть раньше, внимательно следя за тем, как ковыляет Паулаускас, и с каждым шагом становится тяжелее дышать спокойно. Когда все наконец вновь отвлекаются на игру, Серёжа тихо говорит: — Извини. Модестас мотает головой из стороны в сторону, непривычно бледный, будто за несколько минут смертельно уставший. Он прикрывает глаза, держась за левую ногу, и упирается мокрым лбом в плечо Серёже. — Не думал, что это настолько больно, — бормочет он. — Легче тебе ногу отрезать. — Себе отрежь. Модестас фыркает, но головы так и не поднимает, пока на поле не приходит медсестра и не вводит Серёже лекарство под кожу. От укола они с Модестасом морщатся одинаково. * Серёже кажется: странно вставать по утрам и думать не об учёбе, а о том, чья голова болит сегодня. Странно чувствовать себя напрямую зависимым от чужого состояния. Странно делить свою боль с чьей-то ещё. Однажды, когда они с Модестасом бредут до общаги, он говорит: — Хорошо, что это распространяется только на физическую боль, да? Серёжа не получает ответа сразу, но потом Паулаускас отзывается: — Душевная, видимо, и без этого глупого распределения рано или поздно поделится. Они расстаются молча, и в голове у Белова — уставшая тишина. На дворе март, и до летних каникул не то совсем мало, не то целая жизнь — не разобрать. * Серёжа просыпается посреди ночи от настойчивого стука в дверь. Он кое-как открывает глаза и ёжится, вылезая из-под одеяла. Окно открыто нараспашку: скоро апрель, на улице теплеет, а Белов не любит спать в духоте. — Серёж, — начинает Модестас с порога, но отвлекается. — Совсем сдурел? Паулаускас не спрашивает разрешения войти, только стягивает уличную обувь на пороге и идёт закрывать окно. Остаётся в своём пальто, смотря на Серёжу в майке и с голыми ногами, как на нездорового. — А я ещё спрашиваю, чего это горло болит. — Ты мне нотации читать пришёл? Серёжа садится на кровать. Немного подумав, закидывает ноги на одеяло — голым ступням холодно на полу. Зевает. — Сколько времени-то? — Два или что-то около. Модестас трезв — Серёжа почувствовал бы запах за километр. — Чего пришёл? Паулаускас разматывает шарф, снимает пальто, прежде чем аккуратно присесть на край Серёжиной кровати, около его ног. — Я подумал, — говорит, — скоро май. Белов машинально кивает, а потом спохватывается. Получается, не он один волнуется о том, что будет дальше, когда им придётся разъехаться на неопределённый срок. — Ну, — Серёжа пожимает плечами, — никто не умрёт. — Не смешно. — Я и не смеюсь, Модь. — Я мог бы перевестись…  — Не глупи, — Серёжа немного сгибает ноги в коленях, давая Паулаускасу больше пространства. — Это тяжело. Да и у тебя там своя жизнь, семья, друзья. Мы не в сказке, чтобы всё бросать ради… Ради чего? Белов затихает, под тяжёлым взглядом Модестаса ему вдруг становится тяжело дышать — на ум не идёт правильное слово. Он не знает, как назвать то, что происходит у них с Паулаускасом. Кажется, в самом начале учебного года, Белов предрекал катастрофу? Катастрофа и есть. Модестас вдруг касается его ноги своими замёрзшими на улице пальцами, Серёжа непроизвольно дёргается, и Паулаускас трусливо забирает прикосновение обратно. — Нет, не… Серёжа оправдывается, смотря литовцу в глаза, и он ненавидит это, но не может иначе. Не договаривает — Модестасу и не нужно. Он возвращает руку на щиколотку Белова, сразу же ведёт выше, останавливается у самого колена. Серёжа больше не смотрит ему в глаза — только на длинные пальцы на собственной коже. В комнате больше не холодно. Когда Паулаускас наклоняется и легко касается губами его левого колена — уже поздно. Белов думает: сейчас бы провалиться сквозь землю, а потом вспоминает, что как никогда хочет поймать момент. Так что он смотрит во все глаза: как Модестас ведёт дорожку из поцелуев по его ноге, как поднимается чуть выше колена, опираясь на руки, как едва ощутимо зубами задевает кожу внутренней стороны бедра. Как поднимает пьяный взгляд с налётом вопросительной интонации. Белова хватает на кивок — и это подвиг. Паулаускас одним слитным движением оказывается в нескольких сантиметрах от губ Серёжи, и тот самостоятельно завершает начатое. Они целуются медленно, но жадно, согретые пальцы Модестаса скользят по шее Серёжи — Белов комкает в руках его рубашку в районе груди. Внутри — словно наводнение, и волны тяжело разбиваются о каменистые берега сердца Серёжи, стачивая его миллиметр за миллиметром, сглаживая острые углы и грани, чтобы не поцарапаться. Белов тонет в этом чувстве, тянущем привязанным прямо к солнечному сплетению камнем вниз. Модестас — единственное, что держит его в сознании. Серёжа находит пальцами пуговицы его рубашки, методично расстёгивает одну за одной, даже не представляя, откуда в нём столько терпения. Он не справляется с одеждой до конца — слишком хочется коснуться, пройтись губами по ключицам, оставить поцелуй на плече. И слушать, слушать, слушать чужое дыхание — чуть сбитое, такое тёплое. И чувствовать горячие ладони — на бедре и в волосах. Они двигаются неторопливо. Прикосновения жгутся, но это не больно — приятно. Модестас снимает с Серёжи майку, они опускаются на кровать, и Паулаускас не даёт Белову ни секунды на размышления — сразу же впивается губами в шею, отбивая всякое желание говорить. Возможно, боится, что Серёжа передумает. Вероятнее, боится передумать сам. Белов уже дышит тяжело, уже не отдаёт отчёта своим действиям, и он впервые в жизни вкладывает контроль в чужие руки, своими собственными только водя по широкой спине, только сдёргивая, наконец, тонкую рубашку. Между ними горит — комната, общежитие, весь белый свет. Серёжа двигается навстречу каждому движению, и даже в своих самых смелых фантазиях Модестас никогда не думал, что он вообще таким бывает — чувствительным, ртом хватающим воздух, закрывающим глаза от удовольствия и бесконечного доверия. Паулаускас отвлекается, чтобы избавиться от остальной одежды, а когда снова смотрит на Серёжу, встречает такой ясный взгляд, что становится страшно — Белов сейчас его прогонит. Они снова сидят. Вместо этого Серёжа тянется ладонью к скуле Модестаса, ведёт большим пальцем по выбритой щеке. Белов произносит его имя, и колесо сансары даёт оборот — они снова целуются, на этот раз жарко, поспешно, словно вспоминают про песочные часы, шуршащие где-то на задворках сознания. Серёжа двигается ближе, ближе, пока не оказывается у Паулаускаса на коленях. Так не очень удобно — затекают ноги, приходится вытягивать шею или наклоняться, — но Белов безотчётно двигает бёдрами, и всё останавливается. Они оба замирают, рвано дышат друг другу в губы, руки Паулаускаса на спине Серёжи. Проходит несколько мгновений, прежде чем Белов повторяет движение. Модестас коротко и задушено стонет, прикрывая глаза. Судорожно сцеловывать с губ стоны друг друга, чтобы соседи не услышали, — не стыдно. Двигаться вместе и так, чтобы искрило по венам — не стыдно. Сегодня ничего не стыдно — ни спускаться касаниями вниз, ни залезать ладонями в нижнее бельё, ни трястись, ни задыхаться, ни хвататься за чужие плечи — отчаянно и до синяков. Слов не много, а те, что рождаются — не несут никакой информации и никакого смысла. Ничего не имеет значения, кроме пламени за рёбрами — одного на двоих. Всё можно. Пока вместе — всё можно. А пустая холодная комната общаги будет молчать, никому не выдав их общий секрет. * Когда Серёжа просыпается, Модестас щекочет дыханием его затылок, и узкой кровати на двоих не хватает, и одеяло скомкалось у самых ног, но Белову всё равно. Он выключает будильник ещё до того, как тот успевает пискнуть, разворачивается в чужих тёплых руках и засыпает снова — согретый и защищённый. * Следы от зубов и губ Модестаса отлично видны на бледной коже, а баскетбольная форма, состоящая из майки и шорт, не скрывает ровным счётом ничего. Никто из команды не позволяет себе ни одного лишнего взгляда или слова в их сторону, только Саша почему-то усмехается, а Гаранжин складывает руки на груди. Белов думает, что никогда в жизни не простит Паулаускасу своих пылающих щёк, но прощает этим же вечером. * Апрель в этом году выдаётся тёплый, и Серёже категорически не нравится идея сидеть в четырёх стенах, поэтому они с Модестасом гуляют поздними вечерами, изредка тихо переговариваясь и держась за руки, если на улицах совсем пустеет. Ночью Москва сбавляет дневное тепло, и кончики пальцев холодеют, Паулаускас жалуется на холод. Они всегда спорят, где ночуют сегодня. К Серёже ближе идти, а ещё до универа совсем рукой подать, а у Паулаускаса съёмная квартира с двуспальной кроватью и нормальной ванной. — Мажор, — фыркает Белов. — Никакого студенческого духа. Модестас продолжает перепалку, не замечая, как Серёжа сам подводит их к его квартире. Потом улыбается, как дурак, узнавая собственный подъезд. На кухне у Паулаускаса тихо и вкусно пахнет чаем. * Май приносит с собой чёткое ощущение убегающего вперёд времени, и пресловутые песочные часы шуршат прямо у Серёжи в ушах. Он немного теряет концентрацию — и на учёбе, и в баскетболе, и в общении. Колено начинает болеть чаще, после матчей они с Паулаускасом еле добредают до медпункта или раздевалки. От одного взгляда на Модестаса, который выглядит, кажется, ещё хуже, чем сам Белов, Серёжа чувствует и вину, и тоску, и что только не. Наверное, литовец был прав — боль душевную люди умеют делить и без распределения свыше. Белов извиняется перед Модестасом однажды — тихо, пока переписывает конспекты к себе в тетрадь у него на кухне. Серёжа впервые злит его до побелевших костяшек. — Ты жалеешь о чём-то, я понять не могу? Тебе не хотелось бы, чтобы всё это случилось? Серёжа смотрит на него — долго и тяжело. — Если бы у меня был шанс переиграть, — Белов, кажется, на расстоянии чувствует, как напрягается каждая мышца Модестаса, — я бы ни за что ничего не поменял. Паулаускас выдыхает, приближается, нависает над Беловым. — Ну вот и не выёбывайся тогда, — шепчет литовец ему куда-то в лоб. — Не пугает меня твоё больное колено. Серёжа позволяет себе усмешку. — Где слов-то таких понабрался… — Ты во сне много болтаешь, — бормочет Модестас уже Белову в губы. Про конспекты никто из них и не вспоминает. * В июне все поцелуи украдкой и взгляды через залы и коридоры заканчиваются. Остаётся время только на объятия между экзаменами да на прогулки, потому что по такой Москве грех не гулять. Модестас говорит, что Серёжа любит Москву чуть больше, чем вообще всё на белом свете, и Белов смеётся. Говорит: «не всё». В июне случается последняя ночь, плавно перетекающая в последнее утро, и будильник звучит выстрелом, и Серёжа не хочет отпускать, не хочет провожать Паулаускаса. Не хочет стоять на вокзале и чувствовать огромную дыру в груди. Провожающих просьба покинуть вагоны — они ничего друг другу не обещают, даже не говорят об этом, только машут на прощание, смотря в окно поезда с разных сторон. Комната в общежитии кажется ещё более пустой, чем когда Серёжа только занёс сумки. * Лето выдаётся тяжёлое — узкие края родного города давят на Белова со всех сторон. Он рад видеть родню, честное слово, он скучал по родителям, но по Москве скучает больше. Всегда больше. * Конец лета встречает Москву немного угрюмо: слегка потемневшее небо давит жителям на плечи и кружит головы не хуже душных парфюмерных. Серёжа выходит из поезда тридцать первого августа. Даже не будучи москвичом, он знает Москву наизусть — может, больше грудной клеткой, чем головой. Он дышит этой атмосферой и вписывается в неё, как влитой. Чем больше город — тем меньше шансов с кем-то сдружиться, сблизиться, сойтись, а у Серёжи всегда были проблемы с социализацией. Несмотря на вечернее время, столица духотой и жарой цепляется за уходящее лето. Автобус медленно ползёт по вереницам пробок, люди разговаривают вполголоса, уважая последний летний закат. Мягкий свет солнца сползает по бокам машин к нагретому асфальту, Серёжа упирается лбом в прохладное стекло и прикрывает глаза. В шумной Москве из года в год оказывается тише, чем дома. Модестас, утомлённый долгим переездом и жарким солнцем, дремлет, положив голову Серёже на плечо. Их пальцы переплетены. Спокойно.