провожающим

Саша с детства знает огромное множество историй о родственных душах, в основном от мамы, которая даже писала о них рассказы. В толстой тетрадке в линейку она от руки записывала всё, что слышала о соулмейтах. Саша такого рвения не понимал, но тетрадку прочесть пытался — не вышло, уж больно почерк взрослого человека сбивал с толку. Со временем Белов и вовсе забыл про эту тетрадь и перестал без спроса заглядывать в мамины ящики. Истории, которыми мама делилась с Сашей, а не с сухими страницами, он помнит урывками. Все они звучали, как сказки, — либо с чересчур трагичным, либо с излишне хорошим концом: одни узнали о своей принадлежности друг другу в миг перед смертью, другие же с детства всё прекрасно понимали и совсем не страдали душевно. Саша в такие истории с возрастом верить перестал, да и вопрос с родственными душами как-то сам собой отошёл на второй план — веселее было погонять с дворовыми в мяч, чем выслушивать мамины сказки. В школе о соулмейтстве говорили шёпотом, украдкой рассказывали истории, якобы основанные на реальных событиях (тем не менее, наверняка несколько раз искажённые). Саша знает про строгие законы средневековья, про то, как соулмейтство считали подарком самого дьявола, а людей, «принявших» его — падшими грешниками. Таких ждал костёр инквизиции. Поистине адская мука: двоих привязывали к разным столбам, лицом друг к другу, и они сгорали заживо, испытывая двойную порцию боли — за себя и за свою родственную душу. Саше даже пару раз снились кошмары с похожим сюжетом — так задело его происходившее давным-давно. От костров инквизиции люди избавились сравнительно быстро, а вот процесс принятия однополых соулмейтов всё ещё идёт. Конечно, за это уже давно не казнят и не сажают в тюрьму, но от косых взглядов всё равно никто не застрахован. Про случаи уготованного судьбой инцеста тоже ходит много слухов, но о таком боятся говорить даже самые взрослые. Саша с детства знает огромное множество историй о родственных душах, но ни одна из них не произошла с ним самим. Не было никаких красных дорожек, фанфар и драконов с принцессами, не было и мучительных поисков: Саша старался не замыкаться на этом, как мама. Та слишком часто выглядела несчастной. Ваня в его жизни просто появился: кудрявый мальчишка-первокурсник, по иронии судьбы слово в слово повторивший излюбленную всеми учебниками по иностранному языку фразу. — Не подскажешь, где библиотека? Крыльцо учебного корпуса заливало сентябрьское солнце, клетчатая рубашка Саши выглядела выгоревшей и невзрачной, резко контрастируя с Ваниной — явно новой, первый раз надетой, такой белой, что глаза болели. Белов поправил лямки рюкзака, думая о том, что уже на следующий день первокурсник появится в здании в какой-нибудь растянутой кофте, и кивнул в сторону входной двери: — Там по лестнице вверх и налево. Огромная очередь, не промахнёшься, — и, пока Ваня не ушёл, добавил: — Зажигалка есть? — Ага. Едешко вынул из кармана джинс оную, ловко кинул её Саше в руки и пошёл ко входу. — А забрать? Ваня обернулся на ходу, улыбнулся и, слегка повысив голос, просто ответил: — Успеется. Кудрявого скрыла темнота учебного корпуса. Саша тогда не то чтобы пропал, нет, просто точно знал, что общение не прекратится — так и вышло. Зажигалку Белов отдал Ване перед первой же тренировкой по баскетболу, а уже после узнал, что Едешко не курит. — А с собой зачем носишь? — Для таких, как ты. — Спонсируешь, значит, чужие болезни? — Ага. План по захвату мира. — Хитро. Тогда же они и познакомились «по-настоящему», представились друг другу: Саша лишь секунду промедлил, прежде чем пожать чужую ладонь. Первый тревожный звоночек прозвенел, когда Ваня начал чересчур часто, но бегло касаться груди в районе солнечного сплетения: сминал в пальцах свои кофты и майки, а потом, словно спохватываясь, убирал руки в карманы — или тянул к мячу. Окончательно Саша убедился, когда Едешко сам ему пожаловался на боли, — догадался, но промолчал. Чёрт знает, почему: то ли стыдно было, то ли страшно. Промолчал, лишь губы сжал в тонкую нитку, а Ваня, уловив, безболезненно перевёл тему. Едешко догадался месяцами позднее, бог весть откуда прознав про Сашкины проблемы с сердцем. Пришёл в общажную комнату, убедился, что соседа нет на месте, и прямо с порога приказал: — Дай руку. Саша непонимающе сдвинул брови, в мгновение поднимаясь с кровати. — Чего? — Руку, говорю, дай. Белов почти без колебаний протянул правую ладонь, а Ваня, словно готовился, быстро поднёс зажигалку — и чиркнул. Всё произошло слишком быстро, огонёк лизнул кожу, и Саша зашипел, отдёрнул руку, а Ваня, похоже поморщившись, выронил зажигалку. — Совсем больной? — Я знаю, когда остановиться. Чувствую. Сашу ударило осознанием произошедшего, он отступил на несколько шагов и неуверенно заглянул Ване в глаза, не обнаружив ни злости, ни обиды — но беспокойство. Белов уставился на упавшую зажигалку. — Ты у врача-то был? — Ваня нахмурился. — Знаешь, что с сердцем? Саша молча помотал головой, сжав челюсти, — побледневший и серьёзный. Ваня только вздохнул. — Завтра сходим, значит. Едешко спрятал руки в карманы и вышел из комнаты, ничего больше не сказав. Зажигалка осталась лежать на полу — «твой ход». Саша тогда чуть не задохнулся в эмоциях: то становилось страшно, то стыдно, то хотелось бежать к Ване в комнату извиняться и объясняться, то бежать от Вани подальше — просто так, собрав самое необходимое. Подальше от этой чёртовой столицы, гудящей в такт его голове. Врач на следующий день качал головой, писал что-то размашистым почерком, говорил про дополнительные обследования. Саше было душно, жарко и попросту плохо: сердце билось загнанно и тяжело, словно делало огромное усилие, совершая каждый удар. Слишком спокойный Ваня, сидящий рядом в больничном коридоре, только ещё больше выводил из равновесия. Едешко до сих пор не признался, что испугался тогда, как маленький ребёнок, но, бейся он в истерике, Саша попытался бы дистанцироваться от него из своих геройских побуждений. Ваня и по сей день не позволяет себе психовать, только смотрит иногда — беспокойно, прямо как в тот вечер, когда чуть не оставил на руке у Саши ожог. Чуть позже Саше объявили результаты обследования. Как он себя чувствовал? Как медленно умирающий человек. Ване он не говорил неделю, заперся в комнате, выходил только в душ да в туалет. На вопросы соседа по комнате молчал, на звонки не отвечал, а потом и вовсе телефон выключил. Открыл Ване Саша, только когда тот начал угрожать поджечь «эту дверь к чертям собачьим, и гори оно всё огнём, Саша, общага, домашка твоя и ты вместе с ней». Потом Ваня долго-долго сидел с Беловым в комнате, слушал Сашин тихий рассказ, хмурил брови и кивал. Саше очень хотелось на него накричать, спугнуть, но он уже понял, что Ваня на такое не поведётся. — Разница знаешь, в чём? — Ваня крутил в руках снова перешедшую к нему зажигалку. — В том, что люди обычно не знают, сколько им осталось жить, а ты знаешь. Да и то — только примерно. Сам сказал, что никто точно сказать не может, и что пять лет — не предел, и что разные случаи бывают, и что врачи будут помогать всеми силами… Саш, ты же не мертвец ещё. И Саша всё-таки накричал на него, сжимая кулаки, звеня своим «не понимаешь». Ваня ушёл, только кивнув на прощание, ушёл, снова оставил зажигалку, на этот раз на столе. На контакт больше идти не пытался, немного отдалился, не смотрел грустным взглядом через столовую, не буравил спину в коридорах — ничего. Прямо как тренер с его «понял, принял». Один Саша ничего не понял и никого, включая себя, не принял. Дело было зимой, Белов почти завалил сессию, каким-то чудом сдав все пять экзаменов на круглобокие тройки, и отправился домой, признаваться маме. Мама плакала и гладила его по голове, как ребёнка, и рассказывала очередную историю про родственные души. Саша тогда остановил её: — Я свою нашёл. Мама даже спросить ничего не успела, Белов сам начал рассказывать про Ваню: про их первую встречу, про зажигалку, про баскетбол, про то, какие волосы у Вани кудрявые, а сердце доброе-доброе. Про то, как тот сидел с ним в больнице, а потом слушал (их общий) приговор. А потом… — А потом я его прогнал. Мама поджала губы и покачала головой, слёзы так и не высохли на её щеках. В её взгляде не было никакой укоризны, но Сашу всё равно полоснуло чувством вины, а Белов больше всего на свете ненавидел чувствовать себя виноватым. Ненавидел чувствовать себя виноватым, но постоянно чувствовал. Саша уехал из дома в отвратительном настроении: учёба теряет смысл, если можешь почти наверняка сказать, что тебе не понадобятся ни знания, ни корочки — вряд ли наверху кого-то волнует, филолог ты, физик или закончил только девять классов. В поезде у Белова вдруг заныла правая рука: запястье ломило, а костяшки горели огнём. Саше понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что рука болит не у него. Он поймал Ваню на следующий день перед тренировкой, бесцеремонно схватив за локоть, опустил взгляд на чужую правую ладонь. Ранки на костяшках казались совсем свежими. — Извини, — Едешко, словно смущаясь, завёл руку за спину. — Не подумал. — Из нас двоих не ты должен извиняться. Ваня наконец поднял взгляд. — Ты тоже не должен, когда поймёшь-то уже? Это был первый раз, когда Саша увидел во взгляде Вани злобу, раздражение — то, чего так боялся. Коридор полнился спешащими на выход студентами, из постоянно открывающихся дверей веяло февралём — Ваня зябко повёл плечами. — Идём, — Саша не отпустил его локоть. — Куда? — Идём, говорю. Они забрали из гардероба верхнюю одежду, и на взгляд Вани для февраля у Саши была слишком тонкая куртка. Он не сказал об этом. Белов взял его за левую руку — осторожно, словно та тоже противно ныла. — Не собираюсь я сбегать, — пробормотал Ваня, зачем-то краснея. Саша сказал: — Да я знаю, — и улыбнулся. Минусовая температура слегка умерила боль в костяшках и успокоила горящие щёки — Ваня мог бы и вырвать ладонь из чужой хватки, но, раз уж Саше так захотелось взять инициативу в свои руки, так тому и быть. Саша привёл их к Воробьёвым горам, мелкий снег и злой колючий ветер не составляли идеальную компанию гуляющим, но вид всё равно открывался потрясающий. Они долго бродили по тротуарам, хватаясь друг за друга, чтобы не поскользнуться, и много разговаривали ни о чём — самая лучшая формула для сближения двух людей, если забыть про вынужденную связь. Ближе к общежитию Ваня покрепче перехватил Сашину ладонь, и Белов даже не задумался, прежде чем осторожно погладить продрогшую кожу большим пальцем. Руки отогревали вместе, в одной раковине на кухне, шмыгая носами и подслушивая чужие бесконечные разговоры, улыбались. Прощаться сил не было, молча расцепили руки и ушли каждый в свою сторону, только чтобы с утра пересечься у Саши в комнате. Голова раскалывалась так, что Белов даже подняться с кровати не мог, он понятия не имел, как Ваня вообще до него добрался. В горле першило. — Теперь можно говорить «извини»? — прохрипел Саша, когда под Ваней просел матрас. — Нужно, Саш, у нас тренировка вообще-то сегодня, а мне на свет смотреть больно. — А ты не смотри. Саша кое-как разлепил глаза, несколько раз проклял непутёвого соседа, оставившего свет (жалкую лампочку, висящую на проводах) включённым после ухода, и отправил в выключатель какой-то учебник. — Варвар, — пробормотал Ваня, но всё равно не смог сдержать облегчённого вздоха. — Сюда иди давай. Саша подвинулся ближе к стене и повернулся на бок, чтобы Ваня в своих широких спортивках и белой футболке хотя бы сделал вид, что улёгся удобно. Ложиться лицом к Саше было стратегической ошибкой, но красные щёки всегда можно списать на подскочившую температуру, а лёгкую дрожь — на озноб. В комнате было тихо и темно, свет просачивался только через узкую полоску между полом и дверью. Словно сквозь несколько слоёв ваты были слышны чужие разговоры в коридоре. Ваня с Сашей не слушали. Саша сам накинул на Едешко одеяло, и этот жест словно снёс последнюю стену между ними: Ваня подвинулся ближе, уткнулся носом куда-то Саше в шею, и, немного погодя, положил замёрзшие ладони Белову на грудь. — Бьётся? — прошептал Саша. — Бьётся. — Думаешь, это я заболел или ты? — Думаю, оба. Кожа у Вани была горячей, и дыхание обжигало шею, а Саша мёрз, несмотря на температуру. Обнимать Ваню было так легко и удобно, будто им это и не в новинку. Укутанные лихорадочным теплом со всех сторон, они нарушили обещание пойти в универ хотя бы к третьей паре. Проснулись, но за пределы общаги так и не вышли: Ваня всё ещё температурил, а Саша носил ему смоченные прохладной водой полотенца. Толку от этого было примерно как от лекций первыми парами — никакого. Пришлось позвонить тренеру, единственному близкому человеку во всём универе, и признаться в содеянном: гуляли в февральский мороз по Воробьёвым без шарфов, а теперь не можем встать с кровати. Помощь пришла в виде — Саша только брови нахмурил — Сергея с охапкой лекарств и пакетом из ближайшего универмага. — Спасибо, — Сашу даже на улыбку хватило. В его комнате Сергей смотрелся чужеродно, не вписывался в атмосферу совершенно, и Ваня даже почти засмеялся — растянул губы в улыбке, чуть не ляпнув что-то про Снежную королеву. — Выздоравливайте, — бросил напоследок Сергей и ушёл, аккуратно прикрыв за собой дверь. — Почему он такой тихий? — тут же спросил Ваня, следя за тем, как торопливо Саша тормошит пакет из аптеки. — Не знаю, всегда таким был. — Я сначала думал, вы братья. Ты такой же… Ваня прервался, чтобы сделать глубокий вдох, и замолчал. Саша поставил на тумбочку рядом с кроватью разведённый в кипятке порошок, обещавший сбить температуру за несколько глотков. Ваня отпил немного, поморщился и отставил кружку подальше. Даже в сидячем положении голова кружилась слишком сильно. — Такой же какой? — поинтересовался Саша, забираясь обратно в кровать. — Скрытный. Сам себе на уме. Никогда не понятно, о чём думаешь. Ваня прикрыл глаза и вытянул шею, его спина уперлась в спинку кровати, губы еле шевелились. Тормоза как будто вырвали с корнем: Саша откуда-то знал, что Едешко сегодня может разговаривать до тех самых пор, пока голос не откажет. — Пей. — Саш, ну гадость же. — Пей, говорю. Водку же наверняка тоже пьёшь, а та ещё гадость. Ваня усмехнулся, но глаз так и не открыл. — У водки интересные последствия и весьма необычный эффект. А что мне может предложить твоё невкусное зелье? — Выздоровление? Хотя бы спокойный сон? Пей. — Ах так… Ваня резко потянулся к кружке, ополовинил её содержимое буквально за пару секунд, поставил на место, горестно поморщившись, и, тихо пробормотав «я пожалею об этом когда-нибудь потом» впился в чужие губы. Саша, если уж совсем честно говорить, охренел от такой прыти, но отворачиваться не стал. Вкус лекарства и правда сильно горчил на языке, Ванины сухие из-за температуры губы царапались, его горячая ладонь неуверенно легла на Сашину щёку. Оторваться друг от друга пришлось из-за звука приближающихся шагов, но кто-то по ту сторону двери решил пройти мимо. Ваня замер на расстоянии нескольких сантиметров, продолжил поглаживать чужую щёку большим пальцем. — Вкусно тебе? — поинтересовался он. Саша усмехнулся. — Ты даже представить себе не можешь, насколько. Они так и провели весь оставшийся вечер: ругаясь, кому какие таблетки пить, и целуясь в промежутках между глупыми разговорами. Ваня уснул, едва почувствовав, как спадает температура, а Саша просто лежал рядом и думал, какой же он всё-таки дурак: так долго игнорировать Ваню, потерять столько времени — и ради чего? Чтобы жалеть самого себя? С тех пор Едешко был рядом постоянно: держал Сашу за руку в коридорах поликлиник (а иногда даже ложился на соседнюю койку — недуг ведь, считай, один на двоих), бродил с ним по городу, соглашался прогуливать пары, но заставлял ходить на баскетбол. В конце концов, переехал к Саше в комнату, переговорив с его соседом. Бог знает, как именно ему удалось договориться, но Белов подозревает, что Ваня просто выдал всё, как есть, в своём стиле. Что-то вроде: «У нас очень-очень печальная соулмейтская история, свалишь?» Бесконечные походы к врачам не позволяли абстрагироваться от болезни, Саша, хоть и старался отвлекаться и сохранять позитивный настрой, мучился совестью и не мог спокойно спать по ночам. Кто знает, может быть он умрёт во сне? Или завтра, сразу после того, как почистит зубы? Или на паре — вот крику-то будет. С чем тогда останется Ваня? С разбитым сердцем и очередной грустной повестью для тетрадки Сашиной мамы? Какой-то из подобных ночей Саша с Ваней снова делили одноместную кровать. Стояла весна, сквозняк шевелил одинокую пыльную занавеску. Едешко уже проваливался в полудрёму: щека грела грудь через майку, густые кудри щекотали шею и подбородок. — Ваня, — Саша водил пальцами по чужой спине и задумчиво смотрел в темноту. — М-м? — Может, мне себя убить? Белов всем телом почувствовал, как Ваня замер: на мгновение перестал дышать, открыл глаза и как-то напрягся весь, словно в воду прыгать со ста метров собрался. Саша не дал ему ничего сказать. — Ну, так мы оба будем к этому готовы. Тебе не придётся тратить на меня своё время, а я буду контролировать ситуацию. Обещаю тебе выбрать самый безболезненный способ, и… — Ты дурак, Саш? Ваня подорвался, сел — испуганный, нахмуренный, серьёзный. — Нет, просто стараюсь рассуждать здраво. — В задницу себе своё «здраво» засунь, понял? Какую ситуацию ты там собрался контролировать? Момент нажатия на курок? Двадцать восьмую таблетку из банки? Предсмертные конвульсии? — Вань, я… — Слушай, я не спорю, мы по уши в дерьме из-за твоей этой болезни, но ничего же не изменилось, по сути, с тех пор, как врачи твои тебе напредсказывали всего? Гадалки, тоже мне… Ты всё тот же Саша Белов, с таким же набором человеческих качеств, с таким же прошлым и таким же будущим. И люди вокруг всё те же, и никто, кроме тебя самого, не смотрит на тебя, как на инвалида. Ты жив сейчас, Саш, какая к чёрту разница, что там потом будет? — А если скорая в следующий раз не успеет? — А если я завтра из общаги выйду, и мне кирпич на голову свалится, а? А если мы завтра с тобой на учёбу пойдём, и какой-нибудь сумасшедший нам в головы выстрелит? А если я поскользнусь и ударюсь виском об угол стола какого-нибудь? Саша замолчал, прикрыл глаза, его губы подрагивали, словно он хотел расхохотаться, но сдерживался из последних сил. Они оба знали, что Саша хотел совсем не смеяться. — Положи руку на грудь, — тихо попросил Ваня. Саша, не открывая глаз, так и сделал. — Бьётся? — Бьётся, — совсем глухо отозвался Белов. — Ну вот видишь, — Ваня сбавил тон. — Всем назло. И Саша вдруг будто бы сдался, потянул Едешко на себя, заставляя улечься рядом, и обнял так крепко, что Ване казалось — ещё немного, и он задохнётся. Белов ткнулся своим лбом в чужой, не в силах разомкнуть губы, и всего лишь старался дышать. Ваня решил(ся) продолжить. — Мне не нужны твои геройствования, — Едешко скользнул пальцами по его волосам. — Мне ты нужен. Я тебя люблю. Саша наконец заставил себя открыть глаза и со всей честностью посмотреть на Ваню в ответ: вот он я, трус и последняя скотина, вот он я, весь твой — от макушки до пят. И Ваня считал его идеально, целовал медленно, бережно, и сердца у обоих бились загнанно, тяжело — но главное ведь, что всё-таки бились. И Саша взял инициативу в свои руки, целовал мелко: щёки, нос, губы. Сполз ниже: подбородок, линия челюсти, шея. Уткнулся, в конце концов, куда-то Ване в грудь, и снова сжал слишком сильно, до скрипа костей, до задержанного дыхания. А Ваня только волосы его перебирал и улыбался, как городской сумасшедший. Городской сумасшедший и есть, думает Саша сейчас: кто ещё так отчаянно будет бороться за жизнь полумёртвого? Кто ещё будет так отчаянно его любить? Сегодня, спустя год, Саша играет за сборную университета, периодически задыхается от боли и падает ничком на деревянный пол — но всё это не один. Саша, спустя многие месяцы работы над собой, может с уверенностью сказать, что любит жизнь и тысячу, миллион сопровождающих её вещей. Саша любит свою комнату в общаге. Саша любит эту дурацкую пыльную занавеску. Он любит весну, любит лето и осень — только с зимой, особенно с февралём, до сих пор проблемы. Саша любит свою маму и каждую рассказанную ею историю. Саша любит Ваню. Любит сидеть с ним по разным углам их маленькой комнаты и делать домашку, любит вместе ходить на баскетбол, любит теряться с ним в бесконечных переулках центра Москвы. Любит целовать, любит касаться его — везде. Любит, когда Ваня много говорит и сбивчиво дышит ему в губы, любит смотреть Ване прямо в глаза и держать его на грани. Любит, когда для них никого, кроме друг друга и не существует вовсе. Саша с детства знает огромное множество историй о родственных душах, но ни одна из них даже близко не заставляла Белова почувствовать то, что он чувствует сейчас, когда Ваня сидит напротив него в поезде и нервно кусает губы — боится не понравиться маме. Саша знает, что маме Ваня понравится, и что та, возможно, однажды не выдержит и всё-таки скажет ему спасибо за то, что не бросает умирающего сына. Саша знает, что Ваня разозлится, но сдержится. Саша много чего знает, в самом деле, но самое ценное — знать, что, когда чужие широкие ладони лягут ему на грудь, на неизменный вопрос «бьётся?» Ваня ответит утвердительно. А зажигалка так и кочует из одного Сашиного рюкзака в другой: он не любит расставаться — ни с ней, ни с Ваней. И, честно говоря, пока что совсем не собирается.