Вольно дворняге на звезды выть

Ты не остановишь летящий навстречу поезд. Попросишь ты его вежливо или сорвёшь глотку в вопле — он не остановится. Люди настолько бесполезные в том, что касается совладания со своими эмоциями, что иной раз охота разогнаться и побежать: бежать, пока не вмажешься, не расколешь свою черепушку. Хэ Тянь поднимает взгляд и смотрит поверх плазмы в пустую, гладко выкрашенную стену. Эта серая матовая краска стоит дороже, чем могла бы себе позволить обычная строительная. У дяди всегда активен этот пунктик: дополнять свою жизнь самым лучшим и самым дорогим. Как пара хромосом, от них не избавишься, они просто есть. И он умудряется подлизывать себе задницу дизайнерскими ништяками и не козырять при этом всему миру своим достатком. Настоящее искусство: слыть обеспеченным не-мудаком. По правде говоря, он и Хэ Тяню пытался подсунуть парочку психологических книжек, среди которых, конечно, в основном фигурировал Наполеон Хилл, но с Хэ Тянем это не сработало. Никогда не срабатывало. Да, он натыкался на них повсюду, но ему нужно что-то более убедительное, чем «Думай и богатей» под подушкой, «Перехитри дьявола» на столике около умывальника и «Золотые правила Наполеона» прямо, блин, на кофемашине. Теперь все эти книги небольшой стопкой венчают кофейный стол перед телевизором. Сверху на них лежит пачка журналов с девочками в ярких купальниках. Сверху на девочках — пара пустых коробок из-под DVD-дисков с рожей Стейтема на обложке. Сверху на этих коробках — ещё одна коробка. Из-под пиццы. Хэ Тянь с удовольствием присобачил бы ещё что-нибудь, но стопка и так опасно покачивается каждый раз, когда у него затекает нога и он поднимает её, чтобы упереться ступней в край стола. На плазме что-то происходит: кто-то куда-то бежит, откуда-то раздаются взрывы, и Хэ Тянь никак не может сосредоточить своё внимание на экране, потому что взгляд намертво вмёрз в стену, а мысли несут его в сторону двери. В сторону светлого коридора снаружи, автобусной остановки, в сторону мигающего и вечно не работающего светофора, облущенного забора и скрипучей веранды. Хэ Тянь смотрит в стену отрешённым взглядом и приходит к мысли, что поезд, который не собирается тормозить, не остановится только потому, что ты не хочешь подохнуть под его ревущим брюхом. То, что ты не хочешь превратиться в фарш, — неубедительная причина для остановки. То, что не хочешь терять контроль над своей жизнью, — тоже. Фишка в том, что тебя не спрашивают. Твоё мнение никого не интересует. Сколько бы денег у тебя ни было, сколько бы книжек Наполеона Хилла ты ни прочитал, однажды, рано или поздно, всё равно появится поезд, а ты, так или иначе, не сможешь даже моргнуть, чтобы защититься. Тебя просто снесёт к хуям, и как ты будешь собираться по кускам — это уже твои личные проблемы. Стейтем говорит из колонок: слышь, Рикки Мартин, где тут клуб? Хэ Тянь протягивает руку к пульту и вырубает звук. Он косится на сопящего около его ноги Зефира, извернувшегося круглым животом к потолку, нащупывает в кармане телефон и врубает камеру. Делает фотографию, почти не целясь: вываливший во сне язык Зефир; колено, натянувшее ткань серых домашних штанов; пакет со льдом, завёрнутый в полотенце (переносица всё ещё налитая тяжестью и пульсирующая тупой болью, особенно если наклониться вперёд или потереть лицо); стопка журналов с заломленными уголками; выглядывающая из самого низа стопки «Думай и богатей». Размазанная морда Стейтема на экране. Чайный столик, заваленный какой-то хернёй, на которую Хэ Тянь безуспешно пытается отвлечься целый вечер. Он пару секунд смотрит на фотку, а потом отправляет в Лайн. Рыжему. Осторожно откладывает телефон на подушку дивана рядом со своим бедром и устраивается поудобнее. Прикусывает уголок рта, потому что прекрасно представляет себе выражение лица Рыжего в тот момент, когда он откроет сообщение. Рыжий ненавидит переписки. Он ненавидит получать фотографии. Рыжий ненавидит всё, что связано с нормальным, адекватным взаимодействием двух людей. Это Рыжему нужен Наполеон Хилл, с удовольствием думает Хэ Тянь. Это Рыжему нужны книжки по психологии. Он уверен, что ему самому бы намного больше подошло пособие типа «Как оставаться в здравом уме, когда так сильно хочется свихнуться к хуям» или «Книга бесконечного терпения для очень, ОЧЕНЬ терпеливых людей». А Наполеон Хилл… в этой ситуации он бесполезен. Всё равно, что лепить пластырь к открытому перелому. Телефон вибрирует; Зефир во сне дёргает задней лапой. [23:12:37] Гуань: надеюсь он спит а не сдох Хэ Тянь фыркает. [23:13:03] Вы: Он наелся и уснул около меня. Рыжий читает сразу же, автоматически, как будто программа открыта прямо сейчас. Хэ Тянь прикусывает нижнюю губу. Пишет: [23:13:22] Вы: Лучший день рождения в моей жизни. Спасибо. [23:13:26] Вы: Вам с Пейджи. [23:14:31] Гуань: ты хотя б попытался не быть таким пафосным [23:14:39] Вы: Не ври, тебе нравится. [23:15:20] Гуань: мне ничего в тебе не нравится [23:15:32] Гуань: дебил Хэ Тянь улыбается, как — действительно — дебил. У него хреновое, очень хреновое предчувствие. В груди будто целая свора кошек, точащих свои кривые, грязные когти. Хэ Тянь никогда не любил кошек. Но улыбка отчего-то не мрачнеет. Он сладко потягивается, в спине что-то хрустит. Зефир от движения просыпается, трясёт башкой — тут же заламывается рыжее ухо. Хэ Тянь протягивает руку и осторожно поправляет его. Хрящик мягкий и тёплый. Он думает: а если провести пальцами по уху Рыжего, будет так же? Тепло и мягко? Он задумчиво чешет приплюснутую макушку, пока Зефир, с писком зевая, не ковыляет на другую сторону дивана, чтобы улечься на подушку и снова уснуть. Хэ Тянь смотрит на последнее сообщение Рыжего. Смотрит на его статус «онлайн». Ждёт, что ли? Ждёшь ответа, дворняжка? А что ответить на «дебила»? Да, я, может, и дебил. Но мне это совершенно не мешает сходить по тебе, идиоту, с ума. Обожать Пейджи. Сдаваться перед твоим голосом, твоими рваными, резкими жестами. Как будто лупишь, а не протягиваешь руку. Как будто рычишь, а не скалишь крепкие зубы в недовольной гримасе. Хэ Тянь переходит в телефонную книгу. Пару секунд гипнотизирует номер, потом касается экрана пальцем — набирает Рыжего. Тот отвечает моментально, как будто даже торопливо, без вопроса: — Чо ты хочешь. — Ты простил меня? Прямо, в лоб, не подготавливая и не подводя деликатно. Рыжего подготавливать к разговору — себе дороже. Лучше сразу быка за рога. Рыжий — слышно — подвисает. Затыкается на пару секунд, потом шумно выдыхает. Говорит после усталой паузы: — Чо ты с псом сделал? — Спит он, — Хэ Тянь косится на Зефира. — Ты на самом деле думаешь, что я могу навредить живому существу? — Честно? Я думаю, что тебе, ебанату, что угодно в голову может стрельнуть. — Уровень твоей немилости просто зашкаливает, — улыбается Хэ Тянь. — Я польщён. Сгребает с дивана холодное полотенце свободной рукой и медленно идёт в ванную, разминая на ходу шею. У него всё ещё неприятное, дерущее ощущение, как будто где-то здесь Чэн. Наблюдает из углов. Следит неподвижным взглядом. Держит палец на курке. Бред. Хэ Тянь ведёт плечами, заставляет себя стряхнуть ощущение предупреждающего взгляда, пробивающегося, как игла, сквозь эпителий. Закрывает дверь в ванную, отгораживает себя от студии, как от аквариума с пираньями. Бросает полотенце в раковину — пакет со льдом глухо стучит по днищу. Затыкает слив ванной блестящей плоской пробкой, открывает горячую воду. Она бьёт ровной, слегка шумящей струёй. — Ты позвонил, чтоб пошариться там молча? — интересуется голос Рыжего из мобильного. В груди тут же отпускает. Становится тепло: немного тянет, немного жмёт. Уже почти привычно. Ещё месяцев пять назад от этого было стрёмно, но не теперь. — А мне нравится, когда ты на линии, — говорит Хэ Тянь, отряхивая руку. Да, он подъёбывает, но бросьте камень тот, кто удержался бы, натыкаясь на эти нарочито острые углы. Рыжий как будто умоляет — своими огрызаниями, своим рычанием, своими колючками: доебись, доебись, доебись до меня. — Как будто рядом, знаешь. Приятно слушать твоё дыхание в трубке. — Господи, блядь. Ты больной шиз. — Я просто шучу. — Ага. Канеш. Хэ Тянь садится на опущенную крышку толчка, откидывается спиной на бачок. Смотрит на потолочный ряд выключенных лампочек — горит только зеркальный светильник над раковиной. Повторяет тихо, как будто шепчет. Потому что это важно: — Ты меня простил? И Рыжий молчит. Любит говнюк затыкаться не вовремя. Хэ Тянь тоже. Сглатывает, рассматривает лампочки. Переносица снова начинает воспалённо пульсировать кровью. Он вспоминает, с какой силой Рыжий ударил и с какой яростью смотрел. Он был зол, очень зол, слишком зол. Но в этом взгляде не было ненависти. Её не было уже давно. С тех пор, как он начал говорить о ней. Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, ненавижу. С тех пор она исчезла из его глаз. Возможно, он хотел. Но не мог. Не получалось. Хэ Тянь тоже пытался, если честно, но понял — затея нелепая. Полный и бесполезный вздроч. Проще реально с разгону вколотить свою башку в стену. Это просто не срабатывает, как сбой в системе. Ты приказываешь себе: ненавидь, а спинной мозг сплёвывает убийственной дозой эндорфинов в кровь, и ты чувствуешь, как улыбаешься, чувствуешь, как протягиваешь руку, прикасаешься, прижимаешься лицом и вдыхаешь, вдыхаешь, вдыхаешь долбаный запах этой чёртовой пади. И это твоя болезнь. Отрава, которую ты согласен добровольно выжрать до конца. — На убогих не обижаются, — глухо говорит Рыжий. Настолько внезапно, что Хэ Тянь задерживает дыхание. Протягивает: — Ну… Давится словами, радостно поджавшейся глоткой. Но добавляет через силу спокойно: — Я рад. И Рыжий издаёт какой-то странный звук. Что-то между «заткнись» и «о боже за что мне это». Он может сбросить звонок прямо сейчас, он такое любит: не заканчивать разговор, как нормальные люди. Рыжий и нормальные люди — это два капитально разных полюса. Так бывает: только Хэ Тяню могло вот так повезти. Поэтому он прочищает горло и спрашивает, просто спрашивает: — Что делаешь? Чтобы что-то спросить. Голос гулко отдаётся от стен. Рыжий тут же слегка раздражается, это слышно. Наверное, потому, что не успел нажать на красную кнопку. Или ещё миллиард причин, которых не понять на трезвую голову. — Рассчитывал отдохнуть в тишине. По ходу, не судьба. Ты достаёшь, даже когда я закрываюсь в комнате. — Я ни разу не был у тебя в комнате, — говорит Хэ Тянь, и понимает, что это действительно так. И это… странно. Ему кажется, что он изучил Рыжего уже настолько хорошо, настолько идеально просочился под его кожу, усвоился в нём, что может нарисовать его комнату на листе бумаги, и ни в чём, ни в одной детали не ошибиться. — И не думай, что побываешь. — Уверен, у тебя очень плотная штора. — Штора?.. — Рыжий на секунду теряется. — Не представляю, чтобы ты выносил солнечный свет. У тебя плотная штора. Или забитое досками окно. — Господи, ты такой придурок… Хэ Тянь медленно улыбается. Он обречённо думает: я придурок. Ты прав. Помоги мне бог, но это рано или поздно меня уничтожит. Рано или поздно случится какая-то хрень. Отец увидит Рыжего или Чэн донесёт о том, что произошло, или Рыжий психанёт, или ещё тысяча тысяч ситуаций, которые могут разрушить Хэ Тяня, разорвать, раскроить его напряжённое, подвешенное, истрёпанное, но очень яркое счастье на куски, из которых уже больше никогда ничего не сошьёшь. И нужно (необходимо) это счастье закончить сейчас. Сохранить вот таким: горящим, горячим, раздражающим, болезненным и огромным. Наступить на чекпоинт, пройти дальше и окунуться — вернуться — в свою тошнотворно идеальную жизнь. Сохранить каждый из этих элементов — голос Рыжего в трубке, запах ягодного пирога на свитере, тонкие губы и короткие взгляды золотых глаз через стол, — на будущее, когда он станет еще больше похож на отца. Когда у него будет свой (чужой) бизнес и целый штаб вкалывающих на него людей, когда он обзаведётся женушкой с красиво уложенными волосами в красиво застёгнутой блузе, когда у них родятся детишки в рубашках под маленький и смешной галстук, когда хороший врач пропишет ему хорошие седативные, когда однажды вечером, за стеклом пентхауса, он вырубит своего личного телохранителя, достанет его пушку из кобуры и приставит к этому мягкому местечку у себя под подбородком, упрётся дулом куда-то в корень языка, и вот в этот, в этот момент пригодится каждое из воспоминаний, которые он откладывает в памяти сейчас. Так и произойдёт. Он уверен. Возможно, когда-нибудь Рыжий, сам того не желая, вернёт его с того света. Хэ Тянь думает об этом, и в груди становится прохладно. Блин, да Рыжий прав, нужно хотя бы попытаться быть менее пафосным. — Что за шум? — вдруг раздраженно интересуется тот из трубки. Хэ Тянь выпадает из своих мыслей, косится на набирающуюся ванну. Шумит не очень громко, Рыжий скорее выёбывается, чем ему это на самом деле мешает. Коротко отвечает: — Ванная. А потом говорит: — Что ты делаешь завтра? — Тебя это ваще каким боком трогает? — После занятий встреть меня на остановке. Рыжий выдерживает театральную паузу. Скорее всего, он медленно сатанеет от того, что Хэ Тянь снова смеет распоряжаться его личным временем. Или просто глотает свою паскудную матерщину, чтобы не расстраивать Пейджи, которая, несомненно, уже спит, но может ведь и услышать. Через дверь. Через стены. Через пространство. Хэ Тяню иногда кажется, что Пейджи живёт у Рыжего в черепной коробке. — И какого… фига я должен встречать тебя? Какого фига. Да, дело точно в ней. — Нужно купить кое-что для Зефира. У меня ничего нет. Для собак. Он поднимает свободную руку и начинает расстёгивать верхние пуговицы мягкой домашней рубашки, прислушиваясь к злому дыханию в трубке. — Тебе, мажорчик, лишь бы жизнь мне подпортить. — Это ненадолго. Тем более, ты очарован Зефиром не меньше, чем я. — Не сочиняй, бля. — Я видел твой взгляд. Ты очарован. — Заткнись. — Врунишка. Ткань под пуговицами поддаётся легко. Эту рубашку когда-то подарила ему мать. Фланелевые рукава давно, если честно, стали коротковаты, поэтому их он носил исключительно подвёрнутыми. Только дома. Только в такие дни, когда на себе хотелось чего-то мягкого. Выкинуть как-то не получалось. Руки не доходили, наверно. Йонг бы сказал, что это дофига странно: Хэ Тянь никогда не был сентиментальным. Ван бы сказала, что тут сыграл тот факт, что его матери больше нет. Хэ Тянь ничего не думает на этот счёт. Пуговицы до пятой Рыжий в динамике напряженно сопит. Хэ Тянь говорит: — Подожди секунду. Откладывает телефон, шуршит одеждой. Бачок под голой спиной прохладный. Рубашка летит на закрытую корзину для белья у сушилки полотенец. — Я здесь. — Ты, что ли…? — Нет, — тут же улыбается Хэ Тянь. — Пока нет, ещё не набралась. Но скоро. — Давай без этих подробностей. — Сложно тебе со мной, а? — Хэ Тянь не перестаёт улыбаться. — Знаю, что сложно. Рыжий молча вздыхает. Как будто хочет сказать что-то вроде «тебе со мной сложнее», но, конечно, не говорит. Динамик слегка фонит тишиной. Легче простого представить, как Рыжий сейчас отводит взгляд и втыкает в окно, наверняка хорошо видное с его кровати. И плотная штора, даже если она есть, сейчас уж точно отодвинута. Хэ Тянь подсовывает пальцы под тугой пояс и тянет кожаный хвост из шлевок. Ремень тихо звенит пряжкой, расстёгиваясь. Дыхание в трубке на секунду затихает. Как будто Рыжий прислушивается. — Не говори, что ты раздеваешься, — с отчётливой сипотцой произносит через пару секунд. — Хорошо, — легко соглашается Хэ Тянь, выдавливая плоскую пуговицу из тугой джинсовой петли. — Не скажу. Иначе ты начнёшь это представлять. Кому это нужно. — Заткни рот, — огрызается Рыжий. — Не хочу, чтобы меня стошнило прямо в постель. — Значит, всё-таки, постель. И что на тебе… — Только посмей. — …надето? — Серьёзно, блядь. Тебе нужно смотреть меньше порнухи. Это такой убогий ход, мажорчик. Даже для тебя. — Знаешь, что я делаю? Ме-е-едленно снимаю джинсы… Рыжий на секунду зависает. Хэ Тянь еле сдерживается, чтобы не заржать: ловит смешок во рту быстро сжатыми губами. — Просто не верю, что ты это щас сказал. И дальше уже совсем невыносимо держаться, поэтому Хэ Тянь смеётся: громко и искренне. Редко получается вот так. Ему даже почти не смешно, просто нужно выпустить из себя этих дерущих в груди кошек, пока они не разодрали сердце в мясо. Ослабить этот пресс хреновейшего предчувствия, сосущего под лопатками. — Ты космический идиот, — обречённо вздыхает Рыжий. Можно спорить на большую сумму, что он сейчас опускает лицо в ладонь и трёт глаза. Ещё вечером, когда Хэ Тянь был у них с Пейджи, он заметил тёмные тени под его ресницами. Заметил воспаленные белки. Как если бы у Рыжего был очень, очень сложный день. В груди снова давит виной. Но он приказывает себе: прекрати. Отвечает, всё ещё посмеиваясь: — Я знаю. Ты тоже. Хорошо, что мы нашли друг друга. — Не знаю, в какой вселенной это хорошо. Хэ Тянь легко переступает бортик ванны и опускается в горячую воду. Откидывает голову и подставляет ногу под струю воды, уменьшая шум. С наслаждением выдыхает, чувствуя, как тело охватывает расслабляющее тепло. — В той, — говорит он, — где я собираюсь лежать в ванной с закрытыми глазами и наслаждаться последними минутами своего дня рождения. — Это без меня, — отвечает Рыжий. Имея в виду, конечно, то, что он прямо сейчас собирается положить трубку. Но Хэ Тянь протягивает: — Да, без тебя. И это тут же приобретает какое-то совсем, совсем другое значение. И они оба затыкаются. И Рыжему откровенно неловко. Хэ Тяню кажется, что телефон нагревается именно поэтому: лицо Рыжего наверняка начинает пылать всеми цветами Марса. И тут же вспоминается, как краснеют кончики его аккуратных ушей. Как краснеет его переносица, скулы. Как он торопливо опускает взгляд, чтобы не позволить Хэ Тяню увидеть что-то такое, за что вдруг может стать стыдно. Сильная бойцовая собака, которая отворачивает упрямую, покоцанную шрамами морду, когда удаётся стащить со стола сладость. — Эй, — зовёт он. Но Рыжий молчит. — У меня есть ещё. — И отрывает мобильный от уха, косится на экран. — Четыре минуты дня рождения. — И дальше что? — глухо доносится из динамика. Хэ Тянь облизывает губы. — О чём ты думаешь? — Думаю, когда тебе остопиздит вся эта шабала, — со злостью отвечает Рыжий. Но злость, если честно, не самая убедительная. Он может лучше. — Какая шабала? — Хэ Тянь протягивает руку вдоль бортика и прикрывает глаза. Чувствует, как расслабляются сведённые мышцы спины. — Доставать меня. — Я не достаю тебя. — А что это? И этот вопрос звучит на удивление серьёзно. Если бы Рыжий был сейчас здесь, если бы он сидел сейчас на борту ванны, он бы смотрел в глаза очень сосредоточенно и хмуро, как делает всегда, когда у него в голове снова оживает этот прожорливый червь, который выедает из него остатки доверия к человечеству. Который никак не оставит его в покое. Если бы Рыжий сейчас был здесь, он бы даже не смутился, задавая этот вопрос. Потому что с той же интонацией несколько минут назад Хэ Тянь спрашивал у него: «ты простил меня?». Потому что для него это было важно. На самом деле. И от этого сжимается внутри, словно рёбра переплетаются между собой. — Ты нужен мне, — говорит Хэ Тянь. Такой простой Хэ Тянь. Это не сойдёт за ответ, конечно, в этом нет никакой конкретики, зато это правда. Глупая, элементарная. Настолько правда, насколько возможно охарактеризовать, что творится внутри, когда удаётся поймать его взгляд. Его запах. Его движения. Как будто они животные, чёрт. Рыжий, на удивление, не огрызается. Можно было бы отдать руку на отсечение за то, чтобы увидеть его выражение лица, но такую сделку сейчас никто не провернёт. Сейчас есть только тихо шумящая вода, тёмная ванная и дыхание. — Не обещаю, что мне это остопиздит, — добавляет Хэ Тянь негромко. И Рыжий продолжает молчать. — Если бы ты знал, что творишь с моими мыслями, ты бы меня ёбнул, наверное. — Что? В груди вздрагивает. Хэ Тянь отвечает эхом, он реально не сразу догнал: — Что? — Что я творю, — цедит Рыжий будто через силу, — с твоими мыслями. Так тихо, что всё ещё кажется, что это просто помехи. Случайно слились в слова, случайно приобрели форму, значение, которое вдруг едва не остановило сердечную мышцу. Хэ Тянь всего на несколько секунд растерянно замолкает, а Рыжий уже отрывисто бросает: — Ещё две минуты твоего дня рождения, вываливай, я ж слышу, из тебя оно прёт. Всё это дерьмо. Я, так и быть, перетерплю. Сегодня. Почему-то кажется, что горячая вода тут же становится холодной. А потом — снова обжигающе горячей. Его терморегуляция идёт по полной пизде. Хэ Тянь не помнит, когда в его ощущениях в последний раз всё было нормально. Он разлепляет пересохшие губы. — Травишь меня. Хочется сказать в шутку, с иронией, но голос надламывается. Таким голосом не шутят. — Ты как мышьяк. Выжигаешь всё, без разбору. И хорошее, и плохое. Это стрёмно, — тихо добавляет он. — Если тебе стрёмно, какого хрена ты всё это продолжаешь. — Потому что хочу пристегнуть тебя к себе. Пристегнуть и отгрызать башку каждому, кто посмотрит в твою сторону, — говорит Хэ Тянь. Он говорит это настолько спокойно, как будто повторяет давно прописанные истины. — Я хочу сжимать рукой твоё горло, контролировать: когда ты дышишь, куда ты смотришь, на что ты смотришь. Каждую твою мысль. Хочу прикладывать тебя о стену и пиздить, когда ты раскрываешь рот, когда из него опять валит вся твоя помойка, которую ты тащишь с улицы. Вот, чего я хочу. А знаешь, что я делаю вместо этого? Рыжий молчит, заторможенно, оглушенно, но Хэ Тянь продолжает: — Я твой запах вдыхаю и думаю: он прав, я реально псих, потому что это ненормально: быть наркошей в таких вещах. Хотеть постоянно трогать тебя. Дышать. Смотреть. Это шиза, на самом деле. А я не хочу в дурку, Гуань. Но ты делаешь это со мной. Не знаю, как это вышло, потому что всё то время, что мы знакомы, ты только и делаешь, что бежишь от меня, а получается так, что я весь пропитался тобой, и если тебя убрать… то, блядь, что вообще останется? Я понятия не имею, что до тебя было. И если ты думаешь, что меня это не пугает, то ты офигенно ошибаешься. Понял? Рыжий молчит так долго, что, кажется, звук выключили во всём мире. А может, проходит всего пару секунд. Хрен его знает. — Выключи ёбаный кран, — наконец говорит он. Выключить кран. Конечно. Хэ Тянь протягивает руку и молча перекрывает вентиль. Теперь тишина натурально звенит: пока Хэ Тянь откидывается обратно на бортик ванны, пока прикрывает глаза. Он, в принципе, ко всему готов. По крайней мере, ему так кажется. Как будто на подставленный кадык сейчас ебанёт гильотина. Как будто от этого действительно станет легче. Он думает: ну, давай. Скажи что-нибудь в своём стиле, подведи черту, изврати, перекрути все мои слова так, чтобы из простого бреда они стали больным. Как ты умеешь. Так же, как кулаком: чётко и быстро. Чтоб только брызнуло в стороны, чтобы потом сидеть с пачкой льда у носа и думать: «я, сука, самый счастливый на свете мудень» и «как давно моё счастье начало измеряться в ударах?». — Пообещай мне одну вещь, — произносит голос Рыжего, и это настолько тихо, что Хэ Тянь задерживает дыхание. — Какую? — Как только до тебя дойдёт, что ты наигрался… — Это не… — …когда только начнёт доходить, попускать или, блядь, я не знаю. Когда почувствуешь, что всё начинает проходить, ты скажешь об этом мне. Сразу. Хэ Тянь сжимает онемевшими пальцами нагревшийся бортик ванны. В груди стучит с такой силой, что вода почти идёт рябью. — Ты думаешь, что это может просто пройти? — произносит он, потому что Рыжий больше ни слова не говорит. — Пообещай мне, блядь. Это не сложно. Когда тебе всё это остопиздит, ты скажешь мне. А потом съебешься на хуй. И больше никогда не вспомнишь обо мне. Голос, которым Рыжий даёт шанс им обоим, — это то, что спицей проходит сквозь барабанную перепонку, впивается в мозг Хэ Тяня и, он уверен, остаётся внутри. Навсегда. Потому что такого голоса от Рыжего он не слышал ещё никогда. Он быстро облизывает губы, говорит: — Да. И исправляется ещё быстрее: — Хорошо. Я обещаю. После этого Рыжий молчит ещё несколько секунд. Как будто решается, решается или пытается соотнести что-то в своей голове. Как будто между его висков разворачиваются настоящие военные действия со взрывами и летящим в разные стороны раскалённым асфальтом. Как будто он хоронит себя заживо или наоборот — зарывается руками в землю и пытается найти себя, чтобы достать и вытащить наружу то, что осталось от его доверия к людям. — Хорошо, — отзывается эхом. Он не говорит: если ты соврал, я убью тебя на хуй. Не говорит: не смей пиздеть мне, мажорчик. Не говорит: если ты осмелишься сделать что-то не так, я тебя отделаю. Рыжий говорит: хорошо. И сердце Хэ Тяня останавливается. И на целую секунду кажется, что больше не застучит. — У м-меня будет бой в с-среду! Даже динамик мобилы не скрадывает цунами счастливой радости Трипа, и Рыжий против воли хмыкает. После того раза с амфетаминами Чжо отстранил Трипа от боев на месяц, но, видимо, сменил гнев на милость. Позволил вернуться в Клетку до истечения штрафных дней. — С кем? — С одним из н-наших, да какая разница, Ры-ыжий! Я опять в деле! П-приходи в среду, ч-чел! Рыжий смотрит по сторонам, переходит дорогу. Плотный поток машин блестит лобовухами на ярком солнце. Отражает в себе ясное небо. — Чтоб посмотреть, как тебя отделают, и позлорадствовать? — спрашивает он. — За тот раз. Обидеть Трипа — это как отшлёпать ни в чём не повинного ребёнка, но удержаться от лёгкого подкола сложно. Очень. При всех своих габаритах Трип — просто огромный и бритый под тройку щенок с костлявой рожей и голубыми, не здешними, глазами. И бабскими ресницами. Бля, ну сколько можно. Хватит уже. — Ч-чувак, ты плохо обо м-мне думаешь. Не н-надо так. Я ж из-звинился. Рыжий упрямо смотрит перед собой, не поворачивая головы в сторону остановки, потому что по времени он как раз вовремя — Хэ Тянь уже должен быть там. И — видимо, из-за своей паранойи — он уже всей кожей чувствует его взгляд. Да, этот взгляд он придрочился чувствовать даже на расстоянии в сотню метров. — Ты уложишь его, — говорит Рыжий, чтоб не молчать. — Если это будет не Вершок. — Он бочком проскальзывает между идущими рядом друг с другом девчонками. Они смеются. — И не Купол. И если не Гроб. С Костью тоже придётся попотеть. — Бля, Ры-ыжий, ты так ох-хуительно поддерживаешь, — отзывается Трип. — Мне пр-рям полегчало, отвечаю. — Я приду, — обещает Рыжий, а потом поднимает взгляд и поджимает губы. Бля. Мажорчик реально уже на месте: подпирает плечом остановку и курит. — Ладно, давай. Готовься. Чтоб не опозориться, понял? — Понял. Т-ты сегодня надолго з-задержишься? Я п-подстрахую по залу, но м-мне нужно успеть з-закончить переучёт по бару до в-вечера. — Скоро буду, — говорит Рыжий, сбавляя шаг, чтоб Хэ Тянь не понял, что он спешил. — Где-то через пару часов. Нужно зайти в одно место. — К девчонке н-небось? В лице начинает гореть кровь. — Скоро буду, — повторяет Рыжий. И сбрасывает звонок. Хэ Тянь смотрит на него, не отрываясь. Слегка щурит глаза, сложив руки на груди. Даже отсюда видно. Вчерашний вечер тут же оживает тёплыми, подвижными кадрами, в которых только темнота комнаты, заполошно бьющееся сердце в груди и голос в мобильном: уставший и хриплый. Вчерашний вечер был чем-то, вырванным из контекста. Вырванным куском из жизни, после которого в очередной раз что-то перевернулось с ног на голову. С севера на юг. Хочется соврать, сказать, что Рыжий сам не понял, на что дал согласие, на что он вчера ответил «хорошо». Хэ Тянь сказал: доверься мне. Мне это нужно. Дай мне шанс. Я хочу быть здесь. Я хочу показать тебе, что не обязательно всегда быть отдельно. Что в упряжке может быть две собаки, не обязательно тащить всё одному. И Рыжий ответил: хорошо. И, блядь. Блядь. Этот разговор читается во всей позе, во всём лице Хэ Тяня. Чем ближе подходит Рыжий, тем чётче в голове возникают эти вспышки. На что ты подписался. На что ты подписался. Дурак. — Привет. — У меня времени — минут сорок, — с ходу говорит Рыжий, резко отводя глаза, как машина в гоночном манёвре. Обошла соперника, едва не подрезав крылом. — Так что шевелись. Хэ Тянь бросает окурок в урну, выдыхает в небо дым, выставив нижнюю челюсть. Отталкивается плечом и подстраивается под шаг Рыжего. — С кем болтал? — Не твоего ума дело. — С Пейджи? — Нет. Вопрошающий взгляд гладит всю левую часть лица, и это не настойчивость, а, скорее, насмешка. Рыжий игнорирует, сколько может, потом закатывает глаза и говорит: — С Трипом. — А, тот милый парень. Желваки тут же смыкаются, как заводские шестерёнки, зажевавшие кусок ткани. Слева уже исходит огромная волна удовольствия, Хэ Тянь буквально сочится этим. Самодовольная рожа расплывается в улыбке. — Милый парень, который может сломать тебе лицо, — говорит Рыжий. Косится влево, но, к сожалению, не замечает должной реакции. Хэ Тянь продолжает усмехаться, на его переносице после вчерашнего даже синяка нет. Так, лёгкое покраснение, как будто долго тёр. А взгляд уже совсем не такой, как вчера. Мягкий, дразнящий. Самоуверенный. Любопытный и тягучий. Типичный взгляд мажорчика. Такой, каким он бывает, когда он подходит ближе, чем можно. Прикасается нежнее, чем нужно. — И вот не хуй на меня так смотреть. — Как? Как на сладкое? — дразнит Хэ Тянь с широкой улыбкой. Рыжий поворачивает к нему каменную рожу. Комментирует: — Оборжаться. Надо же. Запомнил тот бред про Трипа на заднике. — Я просто пришёл к выводу, что мне нравится темперамент бойцов, — говорит он, слегка запрокидывая голову и щуря блядские глаза от солнца. — Вы так… бурно реагируете на любую мелочь. Рыжий останавливается. Хэ Тянь останавливается тоже. Несколько человек, идущих по улице, обходят их, едва не цепляя плечами. Эта падла продолжает улыбаться, как будто его распирает изнутри от радости. Прямо как Трипа только что. — Ты позаёбывать меня решил? — вкрадчиво интересуется Рыжий. — Да, — просто отвечает Хэ Тянь. И ухмылка превращается в улыбку. Очень широкую и, по ходу, невольную. Рыжий против воли примораживается к ней взглядом. Это сильнее него. Металл не может контролировать силу притяжения магнита. Вот и здесь работает какая-то схожая физика. — Тебе, что ли, вчера мало было? — интересуется Рыжий, кивая на его переносицу. — А что, ты во вкус вошёл? Нравится вид моей крови? Рыжий смотрит тяжело. Он не понимает, что это. То, что излучает всем своим видом Хэ Тянь — это что-то аномальное. Дерущее, как радиация. От этого становится жарко под кожей, под костями, в костях. — Ты дурак. Хэ Тянь наклоняется немного ближе, шепчет: — Я знаю. Их обходит ещё несколько человек. Никто не делает им замечания, но Рыжий чувствует каждый взгляд, каждое движение посторонних на улице. Они как на ладони, как нож, воткнутый в стол. Как на подиуме. От этого внимания хочется поджать шею. — Пошли, — коротко бросает он. Разворачивается и возобновляет шаг. Хэ Тянь дальше идёт молча. Только взгляд изредка касается: скулы, уха. Выбритого виска. Рыжий чувствует. Он не реагирует, у него с этим нет проблем. Хочет — пусть таращится. Ему не жалко. Ему пофигу, вовсе не печёт горячими импульсами, вовсе не жжется, как крапива. Руки не распускает — и слава богу. Хэ Тянь не распускает. Касается краем мастерки рукава Рыжего иногда. Может быть, немного чаще, чем нужно, немного дольше смотрит, чем следовало бы. Но Рыжий молчит, он ничего не говорит, и это, наверное, что-то значит. Супермаркет, целиком посвященный домашнему зверью, оказывается не так уж далеко. Стеклянные двери бесшумно разъезжаются, внутри слегка пахнет собачьим кормом и шампунями для шерсти. Внутри два этажа и места столько, что можно было бы передвигаться на слонах. — Ебать, — говорит Рыжий. — Да, — соглашается Хэ Тянь. Берет крайнюю тележку из ряда и толкает перед собой. — У тебя когда-нибудь были животные? Рыжий хмурится, скользя взглядом по бесконечным рядам с резиновыми курицами и тугими разноцветными канатами. — У отца, — говорит, — был старый кот. Сдох почти сразу после того, как… Слова грузят, буксируют, как завязшая колёсами в грязи тачка. Хэ Тянь не торопит. Молча толкает тележку по начищенному, почти зеркально блестящему полу, глядя перед собой. — Короче, после того, как отец свалил. — Давно? — как бы между прочим спрашивает он. — Мне было лет семь. — И что с тех пор? — Чувак, — Рыжий раздражённо поворачивает голову. — Серьёзно. Давай просто купим нужную хрень для псины и свалим. Хэ Тянь кивает на резиновых куриц, висящих в шесть рядов. Разного размера, с одинаково вылупленными глазами и тонкими кривыми шеями. Куда-то в задницу у них встроена пищалка, которая будет голосить на всю, пока слюнявые челюсти будут пережёвывать резину. — Выбирай. Какая больше нравится. — Ты мне, что ли, игрушку покупаешь? — мрачно бормочет он. — Нет. Но хочу, чтобы выбрал ты. Рыжий проходит мимо куриц. Встречает вопросительный взгляд Хэ Тяня. Говорит: — Если хочешь жить спокойно, покупай ему хренотень, не издающую звуков. — Хорошо. Тогда, надеюсь, ты не против, если я доверю тебе эту важную задачу. Рыжий наклоняется и берёт с полки резиновую свинью, вытянутую и почему-то ребристую. Пару раз её сжимает. Звука нет. Вот это подойдёт. — А ты что собираешься делать всё это время? — спрашивает, поднимая голову и напарываясь взглядом на взгляд Хэ Тяня, который, приподняв брови, смотрит на свинью в его руке. — Собираюсь наслаждаться шоу. Рыжий тоже переводит взгляд. Тут же хочется отшвырнуть игрушку подальше, потому что, серьёзно, это не свинья, это нечто, реально напоминающее елдак. Полюбас, резиновые ребристые игрушки для собак придумал какой-то старый изврат. Рыжий не успевает уследить за своим потоком мысли, не успевает вообще ничего, когда чувствует: скулы начинает жечь. А сучий Хэ Тянь поднимается взглядом по его руке — вверх, — и, пока достигает лица, его губы опять растягивает эта гадская улыбочка. Скотина. — Я щас свалю, — выцеживает Рыжий, швыряя свинью в тачку. Хэ Тянь приглушённо ржёт, отворачивая голову. Очень, бля, весело. Очень. — Ладно, извини, — говорит, пытаясь съесть улыбку. — Я буду молчать. — Чтоб я ещё раз согласился тебе помочь с покупками. — Нет, это действительно… — Хэ Тянь берёт свинью и вертит в пальцах. — Интересное изобретение. В его руках она выглядит ещё хуже. Это внатуре самая конченая вещь на свете. Рыжий резко разворачивается и шагает к следующему ряду. Там корм. Там безопасно. Там нет резиновых ребристых члено-свиней. По пути хватает несколько тугих канатов и три резиновых мячика. Он, если честно, гребёт всё подряд, лишь бы создать ощущение бурной деятельности. Чувствует взгляд Хэ Тяня, всверливающийся в спину. Повторяет про себя, как мантру: «бля, бля, бля». Судорожно думает: что с ним сегодня такое. Что с ними такое. Они бродят минут двадцать. Наконец-то их совместный поход в магазин прекращает напоминать какой-то артхаусный сюр. Наконец-то получается сосредоточиться на миллионах шампуней, на средствах от блох, на тысяче мешков корма. Рыжий оборачивается через плечо всего раз. Смотрит на фигуру Хэ Тяня, опирающегося локтями на ручку заваленной собачьим хламом тележки, на его тонкие пальцы и задумчивый взгляд, скользящий по полкам с лежаками (наконец-то мажорчик проявил интерес к выбору покупок), и чувствует, как тянет в диафрагме. Он невольно представляет, как Хэ Тянь выбирает молоко или лапшу. Как протягивает её Рыжему. Спрашивает, что из этого можно было бы приготовить на ужин. От этих мыслей становится откровенно страшно. Эти мысли на самом деле дикие. Но они проскальзывают в башку, как змеи. Как ни затыкай эти щели, они всё равно проникают внутрь. Создают свои гнёзда. Множатся. Рыжий смотрит, как Хэ Тянь протягивает руку и снимает один из лежаков. Щупает внутреннюю подушку. Слегка хмурится. Рыжий понимает, что ещё никогда не наблюдал за ним вот так. Когда он занят чем-то, кроме постоянных подъёбок. Чем-то, кроме задрочливых взглядов, выводящих из себя, глупых подкатов. Когда он серьёзный, не сосредоточенный на Рыжем. Отвлечённый. Он… совсем другой. И сейчас создаётся ощущение, что Рыжий подглядывает за ним в замочную скважину. Ощущение, что он понимает, на что залипают девки со школы, глядящие на Хэ Тяня. Ощущение, что этот человек вводит тебя в гипноз одним своим движением головы или поднятием грудной клетки на вдохе. Которое, как токсоплазма — кошачий паразит, попавший в мышиную кровь. Вынуждает мышь не прятаться в нору, а выходить навстречу коту и умолять, чтобы он её сожрал. — Как тебе этот? — спрашивает Хэ Тянь настолько неожиданно, что Рыжий подскакивает на месте. Судорожно отворачивает голову, пытается найти, куда уставиться, но не находит и, получается, что просто носится взглядом по полке перед собой. Хэ Тянь замечает — озадаченно приподнимает брови: — Всё нормально? — Да, — резко говорит Рыжий. — Как тебе? Подойдёт под цвет стен в зале. Цвет стен. Точно. Мажористый режим активирован. Куда же без гармонии цвета и пижонского феншуя. — Заебись, — отрывисто отвечает он. Разворачивается и шагает к кассам. — Эй. Ты даже не… Рыжий проходит мимо него, и, да, он действительно даже не посмотрел на лежак. Ему насрать, какого он цвета. — Эй, — повторяет Хэ Тянь. Цепляет его за локоть. — Эй. Что случилось? — Я сказал: заебись. Бери его. Хэ Тянь вглядывается в его глаза, слегка хмуря лоб. Он не понимает, что произошло, и Рыжий тоже не понимает — что. Он чувствует: что-то меняется, но не может ни хуя объяснить. Он не может объяснить, почему в нём настолько огромный, настолько затягивающий ужас ко всему происходящему. Большинство людей могли бы бездумно бродить по магазину со своим другом, выбирать вещи для его дома. Но, судя по всему, не Рыжий. Для Рыжего всё это превращается в какой-то пиздец. — На этом будет спать собака, это не экспонат в ёбаном музее, — цедит он. — И я не могу тратить на тебя целый день. Мне, бля, нужно работать, если ты забыл. Так что бери этот сраный лежак и пошли отсюда. — Эй, — повторяет Хэ Тянь в четвёртый, наверное, раз. Тихо и спокойно. — Скажи мне. Что произошло? Ты. Ты, блядь, произошёл. Но Рыжий даже рта не успевает раскрыть. Потому что сзади раздаётся знакомый ржач, от которого сердце накрывает льдом. Натуральным льдом. Как в азот окунули, и от этого ледяного дыма Рыжий на секунду слепнет. Сука. Сука. Сука. — Гы-гы. А он чо? — А чо он, в штаны наложил, как лох. Пока вертухнулся, его кошелек уже всо, аля-улю. — Не гони мне! — Я отвечаю, можешь сам у того оленя спросить! И опять ржание. Ржание, от которого башку обжигает мутными, смазанными образами. «Хуячь!». «Жри, говна кусок». «Пизди его, будет знать, как связываться с Толстяком». Сердце слетает в такой темп, что Рыжему с ходу начинает не хватать дыхания. Он сухо сглатывает, заторможенно оглядывается и впивается взглядом в трёх парней, идущих по ряду им навстречу. На коротком поводке прёт бультерьер, хрипящий в шипованный намордник. Строгач впивается в крепкую шею так, что натягивает железными штыками толстую шкуру. И сразу за ним — найки. Ёбаные белые дутые найки. Рыжий сжимает рукав Хэ Тяня с такой силой, что ткань едва не начинает трещать. — Пошли отсюда. — Что?.. — Я сказал, — рычит он, поворачивая голову, — пошли отсюда. — Да что с тобой происходит? Но внезапно гиенистое ржание глохнет. Громкий голос сзади произносит: — Слы-ы-ш. Это, что ли, та рыжая соска, которой мы рога посшибали? — Чо? Этот? — Э, типок. Ау, слыш. И Рыжему кажется, что он попадает в кино. В долбаную раскадровку киноплёнки. Потому что лицо Хэ Тяня застывает. Всего на секунду. Всего одну секунду он не догоняет, что обращаются именно к ним. Ему даже в голову не может прийти, что кто-то может обратиться к нему в таком тоне, наверное. А Рыжий вдыхает воздух сжатым горлом с такой силой, что чувствует, как втягивается кожа под ключицами. — Пошли, — выдавливает он. — Идём, блядь. Но Хэ Тянь, конечно, никуда не идёт. Он как будто отключается. Деревенеет. Напрягается, весь — от затылка до самых кончиков пальцев. Ещё несколько мгновений скользит по расширенным глазам Рыжего, а потом очень медленно оборачивается через плечо и припечатывает взглядом братьев Гао. Третьего парнишу Рыжий не знает, он даже лицо его толком не рассмотрел, потому что сейчас сверлит взглядом только светлеющую кожу, натянутую на скулах Хэ Тяня. Медленно оживающие желваки, стискивающиеся зубы. Вздувающуюся вену, раздваивающуюся на шее. И всё, что делает Рыжий, всё, что он может делать — сильнее сжимать кулак на рукаве чёрной мастерки. Так, что суставы сводит болью. Так, что ткань реально начинает трещать. — Чо пырим, красапета? — нарванно закидывает Гао. Бультерьер глухо рычит в намордник, прижав купированные уши к башке. Завали ебальник, хочет заорать Рыжий. Ради, блядь, бога, завали свой ебальник. Но всё, что он говорит, это: — Забей. — Еле слышно. Абсолютно бесполезно. С тем же успехом он мог бы просто стоять тут молча. — Хэ Тянь, забей. Пошли, твою мать. И на секунду кажется, что это работает. На секунду кажется, что Хэ Тянь дёргает головой — ухом в сторону Рыжего, — потому что слышит его. Но в следующий момент он осторожно протягивает руку и расцепляет сведённые судорогой пальцы на своём рукаве.