Вольно дворняге на звезды выть

У собак особенное чутьё. Бультерьер Гао, походу, умнее самих Гао: напряжённо опускает башку и рычит. Глухо, широко и крепко уперевшись лапами в начищенный пол, отражающий его розовое мягкое брюхо. Неизвестный парниша нервничает: резким движением кулака наматывает широкий тканевый поводок на костяшки — подтаскивает к себе, — и псина на секунду давится собственным рычанием. Что-то булькает в звериной глотке. Неизвестному парнише проблемы не нужны. А вот Гао бычат. И в Рыжем на секунду появляется желание точно так же одёрнуть поводок, точно так же одёрнуть Хэ Тяня: чтобы вернулся обратно, чтобы они просто свалили на хрен отсюда. Но в его руках поводка нет. — Ты к кому только что обратился? От мягкого голоса льдом сковывает лопатки. Это странно, учитывая, что Хэ Тянь тотально, аномально спокоен. Если не брать во внимание застывшую спину и тугое, заряженное током дыхание. Высокий бычара выступает вперёд. — У тебя чо, проблемы, ау, слыш? Этот Гао повыше брата. Этого Рыжий почти не помнит — пиздил его в основном второй. Тот, что в белых найках и со здоровенным родимым пятном на правой щеке — как след от пощёчины. А этот — бритый налысо, широкобровый и, судя по выражению лица, не шибко мозговитый. — У меня — никаких, — улыбается Хэ Тянь. — А у тебя? Появляется иррациональное ощущение, что мажорчик сейчас рванётся вперёд, что завяжется настоящая потасовка. С фонтанами крови из разорванной аорты и прочим невозможным дерьмом. Но какой там. Этот парень — богатенький мальчик. За ним всю жизнь подтирали. Он даже сдачу не даёт, не то чтобы… — Завязывай, — рычит Рыжий. Протягивает руку и сгребает мастерку на спине Хэ Тяня в кулак. И, громче: — Валите, куда шли, пока целые. — Чо сказал? Ау, слыш, Го, он чо себе позволяет. — Рыжий. — Рыжий хуй знает, как зовут братьев Гао, Чжо, вроде, говорил, что их называют Лысый и Го. И Го, судя по интонации, в этой компании отвечает за работу мысли. — Я же тебя перекушу пополам и не замечу. Ты на хрена нарываешься? — Завали, — огрызается Рыжий. — И уёбывайте по-хорошему. Молча, понял меня? — А если нет, тогда что? Собаку свою спустишь? — Го скользит быстрым взглядом по натянуто усмехающемуся Хэ Тяню. — Так у нас тоже собака есть. Уверен, что проверить хочешь, какая из них сильней? Рыжий уверен в одном: если Хэ Тянь сейчас попрёт вперёд, кулак, сжатый на его куртке, этому не помешает. Он уверен, что если сейчас сам шагнёт к Гао, то разваляет их снова. И псина его не остановит. Его ни хрена не остановит. И, наверное, это было бы правильно, потому что теперь Гао знают Хэ Тяня, знают, как он выглядит, знают, что Рыжий с ним якшается. И это супер-хуёвые расклады. В идеале можно было бы прямо сейчас впечатать их рожей в пол, а потом общаться с полицией, которую, несомненно, вызовут сотрудники магазина. Но, блядь. Это так сильно подставит Чжо. Поставит под удар Хэ Тяня. Нарушит иллюзорный нейтралитет. Этого просто нельзя допустить. Только поэтому, едва расцепляя сжатые зубы, Рыжий цедит: — Пошли отсюда. Хэ Тянь ухом не ведёт. — Пошли, блядь. И Го усмехается. Коротко. Его родимое пятно идёт неприятной складкой. Затем протягивает руку, и, не отрывая глаз от Рыжего, трогает лысого бычару за плечо. Тоже говорит: — Идём. Хэ Тянь ещё несколько мгновений сверлит Гао взглядом, от которого, наверное, замёрз бы даже Тихий океан, посмотри он на него вот так. Потом ведёт плечом, медленно оборачивается. Ловит взгляд Рыжего, впаивается в него на секунду. Вплавляется, растворяется, пытается понять: всё нормально? Всё точно нормально? Да сука… Рыжий тащит сильней. — Давай уже, ну. Шагай. И Хэ Тянь действительно делает шаг к нему. Расслабляется — самую малость. В горле вспыхивает еле заметное ощущение: триумф, который испытывает дрессировщик, когда хищник впервые по команде прыгает через горящее кольцо. Не отгрызает никому башку. Слава богу. Бля, реально, Рыжий почти верит, что всё обошлось. Щас они возьмут свою тележку со всем этим звериным дерьмом, пройдут на кассу, рассчитаются, через полчаса Рыжий вернётся в «Тао-Тао», а Хэ Тянь попрёт домой, обустраивать свою сраную студию под ещё одного жителя. Что встреча эта забудется, как долбаный сон. Но когда, блядь, всё шло так, как хотелось Рыжему? — А ты, шалава рыжая, вечером на улице хлебалом не щёлкай, ау, слыш. И через плечо оглядывайся почаще. Эти слова, как большой и тяжёлый камень, упавший в пустую бочку: гремят, как назло, так громко, что зубы сводит. Рыжего слегка коротит, но он этого почти не замечает, потому что Хэ Тянь останавливается, как вкопанный. А через секунду его шею словно судорогой сводит: он ведёт головой, шумно втягивает носом воздух. Разворачивается. И резко идёт назад. — Нет! — орёт Рыжий. — Вернись, блядь! Но эти слова тонут. Они исчезают в грохоте и звоне: железная стойка с железными строгачами валится на блестящий пол, а на стойку, спиной вперёд, валится Лысый, сшибая оттопыренным локтем с полок железные миски. Вопя и прижимая к лицу руки. От грохота закладывает уши и натурально звенит в башке. Бультерьер захлёбывается бешеным рёвом, приглушённым кожаным шипованным намордником. Рвёт поводок, хрипит пережатой штырями глоткой, скребёт когтями по скользкому полу, рвётся к Хэ Тяню, который оседлывает бёдра контуженного грохотом и болью Лысого и, сжав левой его шею, месит правой по лицу. Рыжий понимает, что оказывается рядом через секунду после того, как перехватывает руку Го. Го, который как раз собирался шибануть Хэ Тяня по затылку: сзади, подло, грязно. Именно так, как работает Толстяк. Го дёргает запястье, рычит в сжатую челюсть: — Не дури, бля, Рыжий. Но Рыжий не дурит. Он сверлит Гао прямым взглядом под грохот, с которым собачьи миски раскатываются в разные стороны; под аккомпанемент воплей Лысого; под гулкий лай, доходящий до сухой рвоты. А в следующую секунду замечает кастет. С классным фигурным основанием и вырезанным драконом по краю. С небольшим сколом у мизинца. Этот скол появился там после того, как Ли в психах саданул кулаком по стальному ящику. Потому что это именно тот кастет, который Рыжий дарил Ли тысячу лет назад на Новый год. И теперь он влипает в кастет взглядом, как муха влипает в жидкий цемент. А потом медленно переводит глаза на Го. До сознания доходит сразу две вещи: Ли как-то связан с Гао. Хэ Тяню чуть не проломили башку. И на глаза падают шторки. Рыжий ни хрена не помнит. Он не помнит, чем руководствуется, когда впечатывает колено в солнышко Го, не помнит хруста, с которым сворачивается его локтевой сустав. Не помнит, куда девается парниша со своей лающей псиной. Не помнит ни хрена. В его голове только один образ: кулак с кастетом, который он, Рыжий — в какой-то из сотен Вселенных, — не успевает перехватить. Кулак, который бьёт Хэ Тяня по затылку. И тупое понимание: он не позволил бы этому удару произойти. Тупое понимание. Очевидное, как ёбаное утро, наступающее каждые сутки уже четыре с половиной миллиарда лет. — Какого хера это говно вообще занесло в Шанчень? Чжо ругается редко. Раздражается тоже. Но сейчас он раздражён. Снова. — Я не знаю, — Рыжий косится на Хэ Тяня, открывающего входную дверь. Ключ в руке со счёсанными в мясо костяшками движется уверенно, но видно, что пальцы слегка дрожат. Он отворачивает голову. Хмурится. — Думал, ты был в курсе. — Нет, — ворчит Чжо из мобильного. — Я был не в курсе. Ты в порядке? — Щас только не делай вид, что тебе не насрать. — Как ты мог подумать, что мне на тебя насрать?! — Хорошая попытка, чувак. Сзади раздаётся щелчок дверного замка и шелест пакетов. Хэ Тянь заносит покупки в студию. Рыжий неохотно ведёт плечом, медленно следует за ним. Снова следует за ним. У него в руках лежак для Зефира, а под мышкой мешок щенячьего корма, так что телефон приходится держать плечом. — Полицию вызывали? — Нет, — Рыжий на ходу разувается и шагает на кухню, по пути закидывая лежак на диван. Сваливает мешок с кормом на обеденный стол. Краем глаза наблюдает через открытую дверь, как Хэ Тянь ставит пакеты с покупками у стены в комнате, как наклоняется, чтобы почесать за ухом скачущего вокруг Зефира, и на секунду опирается ладонью о стену. Как морщится, пока разгибается. Чёрт. — Обошлось охраной магазина. Походу, тот мужик знал Гао. По крайней мере, первое, что он сказал менеджеру: никакой полиции. — Или знал меня. — Или тебя. Или Хэ Тяня, мрачно думает Рыжий. В любом случае — дело дрянь. — Плохо, — коротко резюмирует Чжо. И добавляет: — Не нравится мне всё это. Хэ Тянь выглядит потрёпанным, когда заходит на кухню. У него надорван рукав мастерки. Наливается синяк на ключице. Он выглядит, как дерьмо. И всё равно Рыжий спорить готов, что любая девчонка из школы прямо сейчас хотела бы его вылизать. Буквально. Он ловит взгляд Рыжего, вопросительно кивает на кофемашину. Рыжий отрицательно качает головой, почему-то не может прекратить его рассматривать. Тупость какая. — Мне тоже, — говорит отстранённо, — не нравится, когда меня пиздят. — Мне-то не ври, — беззлобно фыркает Чжо. — Когда пиздят забесплатно — не нравится, — послушно исправляется он, отводя взгляд. У него есть дела поважнее, чем рассматривать разбитый угол рта и скованные движения плеч, когда мажорчик тянется в свой мажорский шкафчик с кофейными чашками. Ему вообще до одного места, насколько сильно его потрепало. Он, вообще-то, сам вчера приложился по этому лицу, которое больше напоминает песню поп-исполнителя, а не лицо. Но почему-то внутри, как мозаика, складывается тупая злость на Лысого. Не за то, что однажды Лысый хорошенько отпинал Рыжего по рёбрам, а за то, что он осмелился приложиться по вот этому вот заебавшему еблету. Чжо как чувствует. — Сильно досталось? — Нормально, — говорит Рыжий. Потом понимает, что ему, Рыжему, не досталось вовсе. Го то ли был нераздуплённым, то ли у него прыти убавляется, когда он не наскакивает сзади и не вгоняет тебе в башку деревяшку с гвоздём на конце. — В прошлый раз тебе досталось прилично. — В прошлый раз была ночь. И я был один. Чжо на пару секунд подвисает, но реагирует быстро: — А теперь? — Что? — Теперь — не один? Кто ещё там был? Рыжий беззвучно матерится, прикрывая глаза. Сука. За ним никогда не наблюдалось болтливости, что теперь-то стало не так? Хэ Тянь оборачивается через плечо и, судя по всему, собирается бросить короткий взгляд, но цепляется за лицо Рыжего. Как всегда. Сонно скользит по шее вниз. Обратно к глазам. Из-за влажной ссадины на скуле кажется, что этот взгляд принадлежит уличному хулигану. И, прежде чем отвернуться, подмигивает так же. По-уличному, как пацан во рванье — девчонке с сумочкой от луивитона. — Ты уснул? — напоминает о себе Чжо, и Рыжий торопливо отводит глаза. Вместе с головой. Отворачивается, уставляется на вытяжку. Думает: блядь. — Нет, — бросает в трубку. — Никого. Просто… посетитель вступился. Короче, — он трёт лицо пальцами, — ситуацию ты понял. Мне пора. — Ага. А ещё мне Трип позвонил, — в голосе Чжо появляется хитринка, — сказал, что ты не выйдешь сегодня на работу. Появились планы? — Типа того. — Когда ты нас познакомишь? Рыжий закатывает глаза. — С кем? — С планами, которые ставят тебе засосы. — Так, всё. Иди в жопу. — Не смей говорить в таком тоне со своим непосредственным начальством! Рыжий отнимает телефон от уха и сбрасывает звонок. Чжо — долбаёб. И поверить в то, что этому мужику за тридцать — это нечто из области фантастики. Но сейчас Рыжий об этом не думает. Потому что Хэ Тянь, оперевшись руками о столешницу, ждёт, когда нагреется кофемашина, и, несмотря на то, что пытается делать вид, мол, всё заебись, Рыжий видит, как тяжело поднимается на вдохах его спина. Конечно. Золотой мальчик оказался не таким уж золотым. Отпиздил Лысого так, что вместо лица у того была натуральная каша. Рыжий даже не думал, что мажорчик так умеет. Он на секунду представляет, каким был бы удар Хэ Тяня, если бы тот всё-таки залепил ему сдачу вчера. Больно, наверно. Остро, как перец, и больно. Рыжий откладывает мобильный на стол. Подходит ближе. — Ну, давай уже, — говорит, — покажи, что там у тебя. — Лучше сразу уточняй, что именно тебе показать, — насмешливо протягивает Хэ Тянь. Тут же расправляет плечи: понимает, что Рыжий близко. — И чего не показывать. А то мало ли, что мне в голову придёт. Какая удачная шутка, бог ты мой. Видимо, мажорчику действительно хреново. Поэтому Рыжий даже глаза не закатывает: берёт его за плечо и разворачивает к себе. Разворачивается он без вопросов, смотрит хитро, как чёрная лисица, щурит свои шлюшьи глаза. Рыжий думает: это же надо было — отхватить себе такую пошлятину на лицо. Рыжий думает: если бы его воспитали в публичном доме, ни хрена бы в этом взгляде не изменилось. Губы Хэ Тяня медленно разъезжаются в нежную улыбку. Морщины в уголках глаз режут почти до виска. Сердце тут же бахает. Раз или три или пять. Почти больно — дыхание сбивает точно. — Не начинай, — говорит Рыжий. Он не знает, что имеет в виду. Хэ Тянь делает вид, что не знает тоже. Говорит: — Что я начинаю? — Вот это вот. Не надо. — Не надо, — мягко дразнит он. — Когда ты говоришь так, хочется делать ещё больше, знаешь? Рыжий смотрит ему в лицо. Чувствует, как накрывает слабой волной тихого отчаяния: он не может защититься от этого перца. Он не может сделать ничего, чтобы не реагировать на него. Он абсолютно беспомощен перед этой улыбкой, и этим взглядом, и этими глазами, и этими губами. Он уже стёр все свои бычьи рога, упираясь перед собственным бессилием. Теперь он утыкается в Хэ Тяня стёртыми обломками и горячим лбом. Молча умоляет: съеби из моего мира. Выходит почти несерьёзно. Почти по привычке. Потому что понимает: если мажорчик внатуре съебёт — по-настоящему, навсегда, — то, наверное, это будет самый стрёмный день в его жизни. Рыжий протягивает руку, грубовато берёт его за подбородок, поворачивает башку Хэ Тяня к свету. Придвигается ближе. Смотрит на ссадину. Смотрит на лопнувшую нижнюю губу. Да, у Лысого кулачищи приличные. — На хуя полез? — спрашивает глухо. Лоб Хэ Тяня тут же прорезает морщина. Он щетинится, как псина. — Сам знаешь, на хуя. Если встречу их снова, полезу опять. — Ты дурак? — Ты уже спрашивал. Рыжий выпускает подбородок, качает головой. Как будто говорит: да. Ты дурак, и это не вопрос, реально. Зачем я спрашиваю. Какой смысл у тебя вообще что-то спрашивать. Аж зло берёт. — Сам не шаришь, во что вписался. Башкой ваще не думаешь. Хэ Тянь даже не моргает. Смотрит в глаза. — Да мне плевать, во что. Если ещё какой-то гондон скажет что-то подобное, я его убью. Рыжий тяжело вздыхает. Каким-то рассредоточенным отделом своего мозга отмечает: иногда Хэ Тянь звучит как супергерой. Спасу тебя. Спасу тебя. Спасу. А то, что спасать не просят — это уже неважно. Это хуйня. И не докажешь ведь: бесполезно, безнадёжно. С тем же успехом можно пытаться проковырять Землю пальцем, насквозь. Он говорит: — Иди, сядь, Бэтмен, бля. Я обработаю. Хэ Тянь недоверчиво смеётся. Отвечает: — Ого. Даже так. — Не заёбывай. Иди и сядь молча. — Если б я знал, какие бонусы у всего этого, нашёл бы этих парней ещё полгода назад. И попросил двинуть мне в рожу, да посильней. Рыжий многозначительно смотрит на него. Хэ Тянь приподнимает брови, испытующе молчит. Проходит несколько секунд, и Рыжий понятия не имеет, что говорить, у него в голове слегка гудит кровь и ни одной мысли, но спасает Зефир: из комнаты доносится настойчивый шелест пакетов. Добрался до покупок. — Хорошо, хорошо, — поднимает руки Хэ Тянь. — Я просто сяду и буду сидеть. Вон на том диване. Послушный и милый парень. Пейджи была бы в восторге. Она каждый раз вытаращивает на Рыжего недоумённый взгляд, когда он говорит, что Хэ Тянь — долбаный кусок наглого дерьма. Конечно, формулировка звучит несколько другая, но смысл остаётся тем же. Рыжий и теперь с усталостью смотрит вслед мажорчику, который на ходу подхватывает копошащегося в пакете Зефира под живот и волочит к дивану. Блин. Даже оранжевое вечернее солнце в полном восторге от Хэ Тяня. Оранжевое вечернее солнце ничем не отличается от простых смертных людей, от девочек со школы: вылизывает его своими лучами сквозь бесконечно огромные окна студии. Существование на свете вот таких людей — самая нечестная хрень в мире. И под это умозаключение Рыжий выходит из кухни, останавливается посреди студии. Спрашивает (слишком) грубо: — Аптечка где? Хэ Тянь отвечает с нескрываемым удовольствием, откидываясь спиной на спинку дивана: — Зарыта на заднем дворе. Рыжий тут же ловит вьетнамский флэшбек. Как ёбаное эхо войны: гостиная их с Пейджи дома, Хэ Тянь, еле удерживающий рвущееся бешенство в глазах. Тупая боль во всём теле. Тот вечер, когда Трип объебался амфетаминами и пару раз провозил рожей Рыжего по сетке Клетки. — Очень смешно. — А по-моему, смешно, — лыбится Хэ Тянь, игнорируя яростный взгляд. Потом всё-таки добавляет: — В ванной. Как у всех нормальных людей. Долбоёб, думает Рыжий. Аптечка реально в ванной, прямо за зеркальным шкафчиком над раковиной. Почти все таблетки и пакетики с порошками в ней не распакованы, не начаты. Даже сироп от кашля запечатан пломбой. Он вообще не болеет? У него не болит голова? У него не бывает насморка? Зараза к заразе не липнет? Рыжий приносит запечатанный пакет с ватными дисками и бутылёк антисептика. Хэ Тянь следит за ним взглядом, не поворачивая головы. От выражения его лица не по себе, потому что не удаётся понять, о чём он думает. Рыжий молча бросает ватные диски ему на живот. — Открой. — Я же пациент. Меня нельзя беспокоить. Легко сказать себе: игнорируй. Не обращай внимания. Это только цветочки, Хэ Тянь наверняка выжмет из тебя все соки, пока ты будешь обрабатывать его разбитую рожу. Пусть это будет чем-то из разряда самурайского испытания воли. Пусть это будет хотя бы чем-то, на что не нужно реагировать. Легко сказать, но реально сложно сделать. Рыжий садится рядом. Слишком уверенным рывком. Слишком увлеченно занимается тем, что ищет пластиковый язычок на крышке с антисептиком. У него слишком сосредоточенный взгляд, он сам это чувствует. Если бы в нём было что-то от этих ребят из передачи про телекинез, пузырёк бы уже разъебало по всей студии мокрым стеклянным песком. Находит, зубами вгрызается в пластиковый язычок и тянет — так быстрей. Хэ Тянь спокойно открывает упаковку ватных дисков. Почти не двигает руками, чтоб лишний раз не беспокоить мокрые ободранные костяшки. Рыжий знает, что это больно. Не только на коже, это больно глубже, в костях и сухожилиях. Иногда болит полностью всё запястье. Иногда пальцы вылетают из суставов — тогда приходится их вправлять. Ударить в рожу — это только кажется, что просто. А ты попробуй уебать по кирпичу, обмотанному ватой. Ощущения будут те же. Приятного мало. Рыжий молча сворачивает крышку, бросает на захламлённый чайный стол — к дискам, журналам и каким-то книжкам. Остро и знакомо пахнет обеззараживающим. Он забирает открытую упаковку ватных тампонов, смачивает один. Хэ Тянь интересуется: — Доктор, это морфин? — Ага. Губу закатай. Хэ Тянь тяжело вздыхает. — Жаль. Рыжий чувствует его взгляд. Он знает, что в этом взгляде. Хитринка, порнушная испорченность, еле заметное сожаление. Остаток злости на Гао. И что-то ещё. То, что окатывает лицо жаром. То, что всегда находит отклик в грудине Рыжего, и то, из-за чего сейчас он не поднимает головы. Говорит: — Руку дай сюда. И Хэ Тянь даёт. Протягивает руку, кладёт себе на колено так, что пальцы почти касаются Рыжего. Так уж вышло, что сидят они рядом. Отсаживаться теперь просто тупо. И неловко. Рыжий коротко, сухо сглатывает. Конечно, это больно, потому что всегда больно лить спирт на мясо, но Хэ Тянь молчит. А Рыжий обрабатывает. Как себе. Осторожно, чтоб не сделать хреновей. Медленно, сначала вокруг, а потом — сверху. Молча. Так легче. Когда вата становится совсем бурой, он берёт новую. Прикасается ею к руке — только ею, не дай боже коснуться кожей кожи, — смотрит, как с мокрого диска стекает несколько капель антисептика, скользят и впитываются в тёмную джинсу. Пальцы слегка сжимают колено. Ногти от давления светлеют. — Ты помнишь, что назвал меня по имени? — тихо спрашивает Хэ Тянь, и Рыжего чуть не подкидывает на месте. Он не вздрагивает только потому, что хрен его знает, почему. Успевает взять себя в руки — так ему хочется думать. Дело вовсе не в том, что он целиком увлечён рассматриванием этой мажорской руки. — Нет. — А ты назвал. Рыжий раздражённо выдыхает. Поднимает голову. Сжимает челюсти — Хэ Тянь действительно смотрит, не отрываясь. Сволочь. — Ну и. Дальше что. Он жмёт плечом. Говорит: — Ничего. Добавляет: — Оказывается, ты знаешь, как меня зовут. Рыжий подвисает, потому что сказано это с абсолютно непроницаемым лицом. Потом закатывает глаза: — Лысый тебе, походу, отбил последнее чувство юмора. — В основном его бил я, если ты не заметил. И в голосе, конечно же, толика того самодовольства, к которому так легко привыкнуть, когда рядом с тобой постоянно трётся парень, ежедневно покоряющий Эверест. И человеческие сердца. — Да. Я заметил. — Понравилось? Рыжий коротко фыркает, возвращаясь к обработке костяшек. — Техника — по нулям. — Так научи меня. — Вот это точно нет, мажорчик. — Почему? — Потому что отъебись и не отвлекай меня. Хэ Тянь на удивление затыкается. Они молчат несколько минут, пока Рыжий заканчивает с рукой. Потом отбрасывает ватный тампон на стол, куда бросил крышечку, и берёт новый. Поднимается взглядом к лицу. Кивает на скулу: — Теперь это. — Пообещай мне кое-что. Рыжий резко моргает. Это реально внезапно. Он на секунду теряется, неприятно это признавать, но так и есть. Хэ Тянь смотрит внимательно, взгляд его расфокусирован, левая сторона лица освещена вечерним солнцем. Любимый цвет Рыжего. Бежевый нюд, как залитый вечером зал «Тао-Тао». — Что? — Что назовёшь меня по имени ещё раз. Рыжий смотрит в его лицо, ищет подъёбку и не находит. Страшно её не находить. Это всё, что барабанами стучит в его голове: мне страшно. Мне, блядь, страшно. Он за всю жизнь не боялся столько, сколько за последние несколько месяцев. Не боялся Клетки, не боялся отца, не боялся валяться в луже кровавых соплей, не боялся наминать рожу зарвавшимся одноклассникам в средней школе. А теперь ему страшно просто смотреть. — Не городи фигни, — говорит глухо. А Хэ Тянь ничего не городит. Просто спускается взглядом к его губам и останавливается там. Сука. Он опять делает это. Он делает это, потому что с Рыжим это работает. Каждый раз срабатывает. Он каждый раз говорит себе: нет. И всем своим видом показывает: да. Когда антисептик прохладными каплями стекает по стиснутым пальцам, он понимает, что намертво сжал в кулаке ватный тампон. Говорит: — Я щас диван изгваздаю. И звучит так жалко, что фраза тут же теряется в густой тишине. Кажется, что Хэ Тянь сейчас откроет свой дурной рот и ляпнет очередную глупость. По типу «ты красивый» или «что на тебе надето», и Рыжий заранее хочет влепить ему в рожу за это, но Хэ Тянь молчит. Только закусывает нижнюю губу, слегка изламывает брови, как делает всегда, когда целует. Сводит зубы. Желваки на квадратной челюсти проступают, как всегда — очень чётко. И до Рыжего доходит, что Хэ Тянь делает. Хэ Тянь держит себя в руках. Люто хочется спросить. О, он реально хочет задать этот вопрос: что ж тебя так кроет? Что я такого делаю? Что это за магия работает, которая свинчивает тебе башку каждый раз, когда мы оказываемся на расстоянии короткого выдоха. И что ты делаешь такого, чего не делает ни один другой человек на свете, от чего в голове один густой пар, и в лице — он же. И в груди — тоже. А потом Хэ Тянь говорит: — Поцелуй меня. И Рыжий чуть не выплёвывает сердце. Хочется заорать: чего, бля?! Но он выцеживает: — Заткнись. Еле слышно. Собирается отшатнуться, спрятать глаза, но Хэ Тянь не даёт — ловит завязку толстовки рукой, сжимает пальцами. Притягивает к себе. Смотрит мягко, почти нежно: этот взгляд кажется диким. Инородным, но, сука, таким правильным. И он повторяет значительно тише: — Поцелуй меня. А Рыжий думает лихорадочно: господи, что за на хуй ты со мной вытворяешь. И это последняя его связная мысль. У губ Хэ Тяня привкус пластика. Или это губы Рыжего после пломбы на антисептике, не суть важно. Рыжий плохо соображает, но вот этот момент почему-то запоминается особенно хорошо. Как и следующий: как бросает ватку с антисептиком на пол (или на диван), как зарывается остро пахнущей рукой в волосы на затылке Хэ Тяня. Подаётся к нему всем телом. Словно с моста прыгает; медленно опускается на дно Великого Канала. И ни хрена Рыжий не умеет во всю эту лизню, но Хэ Тяню нравится, если можно судить по зазвеневшей тишине и его застывшей шее. Так застывает человек, попробовавший какое-то очень вкусное блюдо. Застывает, чтобы распробовать, чтобы не ощущать ничего, кроме этого вкуса. И Хэ Тянь ощущает всем собой. Даже глаза не закрывает — смотрит. Как пьяный. Даже губами не двигает — влажно приоткрывает рот, позволяет его изучить, попробовать, не бояться. И Рыжий изучает. Он пробует. Он не боится. Страшно только в паре сантиметров от него, а когда вот так, когда касаешься кончиком языка разбитого уголка, когда ведёшь по мягкой нижней губе — совсем, совсем не страшно. Потому что Хэ Тянь тоже начинает часто дышать. Он тоже начинает подставляться под рот Рыжего. Его тоже ведёт — его всегда ведёт, — и это не кажется ненормальщиной. Это не кажется отравой. Сейчас, если честно, Рыжий в пасть ебал всё это. Он чувствует привкус крови и отстраняется, хмурит лоб. Не настолько далеко, чтоб потерять ощущение дыхания на губах, и Хэ Тянь не удерживает его. Он вообще к нему не прикасается — выпустил шнурок толстовки в тот момент, когда Рыжий наклонился к нему. Даёт полную свободу действий, вцепившись разбитыми руками в ткань диванных подушек. Трещина на губе открылась, теперь его нижняя иссечена алыми царапинами: кровь заполняет их, как странный узор на крыльях бабочек. Хэ Тянь проводит по ней языком, сглатывает. Смотрит в глаза. Спрашивает: — Неприятно? Низким и немного чужим голосом. Рыжий смотрит на кровь и сглатывает тоже. Её вкус у него во рту. Он говорит: — Ты щас реально какого ответа ждёшь? И Хэ Тянь улыбается. Приподнимает голову с подголовника. На этот раз целует сам. На этот раз по-настоящему, потому что Рыжего выносит уже через секунду. От того, как язык Хэ Тяня проскальзывает между его губ; как от ощущения этого намёка на захват территории грудак сводит мощной судорогой, но вместо того, чтобы отстраниться и ощетиниться, Рыжий шире открывает рот. Чувствует, как напрягается глотка, и понимает, что только что чуть не застонал. Он даже не думает привычно «это пиздец», он вообще не думает. В его башке вспыхивает яростный взгляд Хэ Тяня, устремлённый на Гао. Его бешено светлеющие скулы. Его стиснутые зубы и короткий тик лицевого нерва, когда Лысый раскрывает свою поганую пасть. У Рыжего перед глазами плывёт, поэтому он опускает ресницы. Студия исчезает, остаётся только Хэ Тянь. Его запах: глянцевых страниц, окон в пол, хуй знает, чего ещё, Рыжий не соображает, он забывает слова. Его вкус: кровь и влажный пластик. Рыжий подаётся ближе, потому что ему неудобно вот так, боком, а Хэ Тянь горячий, как адище, даже сквозь плотную мастерку, и нужно быть ближе, потому что его рот — это долбаный кайф. Чистый и вкусный. И в башке полная ересь. Ересь о: это не должно быть настолько приятно. Это не должно с такой силой подгребать под себя. Это не должно ебашить по кровеносной системе, как какая-нибудь бадяга из грязного шприца, пропитывая мясо ядом, вырабатывая зависимость. Но подгребает, ебашит. Вырабатывает. Он чувствует короткое движение и открывает глаза. Молча смотрит, как Хэ Тянь поднимает руку. Как прикасается пальцами к молнии на своей мастерке. Сжимает язычок, несколько секунд сверлит Рыжего взглядом, а потом тянет змейку вниз. Медленно. Останови меня, если хочешь. Встань и уйди, если хочешь. И Рыжий, наверное, хочет. Наверное, надо бы реально валить. Но он опускается взглядом за бегунком, смотрит на ободранные костяшки, на расходящуюся в стороны ткань. Хэ Тянь садится прямо, чтоб легче было стащить мастерку с плеч. Внизу у него белая майка, почти как борцовка Рыжего, только с нашивкой какого-то модного брэнда сбоку — Рыжий видел пару автобусов в центре, рекламирующих эту байду. А ещё он видит плечи Хэ Тяня. Крупные кости и выступающие косточки, по которым неожиданно хочется провести ладонями, почувствовать их под руками. Окатывает теплом этого тела, и Рыжий пытается найти хотя бы один несовершенный элемент в нём, в этом человеке. Лихорадочным взглядом очерчивает руки, предплечья, слегка выступающие вены, обхваченную белой тканью талию, блядски узкую, кожаный (сука) ремень, под который сбегает майка. У Хэ Тяня разбита рожа, и даже с этим он кажется Рыжему долбаным совершенством, сраной Венерой Милосской, в рот её еби. Его снова — и снова, и снова — коротит от мысли: что ты забыл рядом со мной? Что ты, блядь, потерял здесь. Что тебе надо от человека вроде меня. Но эта мысль гаснет, как гаснет свет, когда во время грозы вылетают дымящиеся пробки. Она исчезает, испаряется, её нет. Потому что Хэ Тянь тащит его за толстовку на себя, ближе, и Рыжий упирается руками в мягкую спинку, чтоб не упасть, не навернуться сверху. Застывает вот так, враскорячку, над ним, руки — в спинку над его горячими плечами. Колено — в подушки. Вторая нога упирается в пол между расставленных ног Хэ Тяня. И Хэ Тянь улыбается, как паскуда, прикусывает нижнюю губу, устраивается удобнее. Ёрзает, плавно подаётся подбородком вперёд. Зовёт к себе. Теперь это не ожидание действий, теперь это выглядит как магнит, как долбаное искушение. Приманка для тупого инстинкта. Как кусок сырого мяса в капкане, который отхерачит тебе башку — только сунься. Только коснись. И проблема лишь в том, что Рыжий не против остаться без башки. Вся его жизнь напоминает ебучий Форт Боярд — из клетки с ядовитыми пауками в клетку с тиграми и обратно. Здесь башку потерять — раз плюнуть. И этого он никогда не боялся всерьез. — Чего ты лыбишься? — хрипло спрашивает он. Хэ Тянь облизывает губы. Скользит взглядом по его телу. Возвращается к лицу и отвечает: — У тебя стоит. Рыжему как будто по башке прилетает, до звона. Становится горячо и холодно — всё это вместе, но даже ответить не получается ничего. Вроде «иди ты на хуй» или «болты свои протри». Не выходит, потому что Хэ Тянь с улыбкой обхватывает его за шею и мягко возвращает к своему лицу. Шепчет прямо в губы: — Не дёргайся, — касаясь ртом его рта. Шепчет: — Это же я. И Рыжий думает: это же он. И отвечает этим губам. И привкуса крови уже почти нет. И руки соскальзывают на плечи, и они реально такие горячие, какими показались сначала. Они реально такие твёрдые, как хотелось ощутить под ладонями. И так приятно сжимать их пальцами. И Хэ Тянь тащит на себя так, что в итоге нога подгибается и приходится прижаться к нему животом, а коленями сжать его бёдра, и сука, сука, сука, если это не гейство, не пидорщина, то солнце — не солнце, а мажорчик — Джулия Робертс. Но прежде, чем эта дебильная мысль успевает оформиться, на смену адскому смущению приходит адский, затапливающий кайф, от которого Рыжего выламывает почти пополам, и он отрывает губы ото рта Хэ Тяня, чтобы громко застонать, уперевшись лбом ему в висок. Проглотить дрожащий выдох: — Блядь… И перехватить ладонь Хэ Тяня, плотно прижатую к ширинке. Он держит запястье крепко, до боли в пальцах, не давая двигаться, задыхаясь в его щёку, смаргивая горячие круги перед глазами. — Не дёргайся, — шёпотом повторяет Хэ Тянь. Его губы очень близко, на них всё ещё расплывается кровь. — Ты горячий, как печь, Гуань. — Заткнись, — произносит Рыжий. Беззвучно. Просто шевелит губами, вцепившись, как ненормальный, в его запястье. Если отпустит — в мире точно кто-нибудь умрёт. — И очень твёрдый. Ладонь ползёт по ширинке вверх, Рыжий в сухом выдохе открывает рот. В голове звон, кроме звона там нет ничего. Живот будто наполняется сраной лавой, и Рыжий весь состоит из неё. Полная пустота и лава внутри. Большой палец Хэ Тяня плотно проводит по члену, снизу вверх, прижимая его к паху, и мир, как уроборос, впивается клыками в собственный хвост, замыкается, пропадает. Рыжий жмурит глаза. У него совсем короткие ногти, но на плече Хэ Тяня всё равно остаются воспалённые полосы — он негромко шипит, обнажая сжатые зубы и притираясь виском ко лбу Рыжего. От этого шипения хочется сдохнуть. Ото всего этого хочется сдохнуть. — Иди сюда. Хэ Тянь обхватывает его за бёдра и заставляет подняться на колени. Так, чтоб живот оказался прямо у него перед лицом. А Рыжего шибает, он судорожно отшатывается назад: — Стой, — выдыхает трясущимся голосом. — Только посмей, блядь. Нет. Серьёзно. Это уже слишком. Если он сейчас вздумает… это, бля, слишком. Нет. Хэ Тянь поднимает плывущий взгляд, слабо улыбается уголками губ. У него зрачки, как у мертвеца, во всю радужку. На светлых щеках тоже мягкая краснота, и жалящий стыд слегка успокаивается: Хэ Тянь покраснел. У Хэ Тяня румянец. — Я не буду, — говорит он. — Не бойся. А потом поднимает руки и ведёт по ткани, задирает его толстовку по рёбрам — вверх. Рыжий на секунду слепнет, потому что тканью закрывает лицо. Но Хэ Тянь заводит её за шею, так, что теперь перед ним открытый голый живот и грудная клетка с проламливающим солнышко сердцем. Рукава задираются и слегка давят в плечах, но это, господи, такая ебучая мелочь, которой во всём этом хаосе вообще не существует. Хэ Тянь осторожно касается кожи, проводит ладонями по бокам Рыжего, и у него темнеет перед глазами. Почему-то судорожно сокращаются мышцы, как будто Рыжий ждёт удара, но удара нет. Есть тёплое дыхание, тёмный взгляд снизу-вверх. А потом влажное прикосновение губ, от которого поджимается пресс. Рыжий сухо, судорожно сглатывает. У него во рту не осталось ни капли слюны, он горит изнутри. Его голова в огне, огонь у него в груди и, блядь, в штанах. Ширинка реально дыбит, это сложно игнорировать, особенно когда смотришь вниз, как Хэ Тянь выцеловывает кожу на животе Рыжего, оставляя косую цепочку из слюны, подкрашенной кровью разбитого рта, как последние солнечные лучи косо ложатся на его лицо, как втягиваются щёки, как эти углубления заполняются густой тенью. Где-то на уровне его шеи — колом стоящий хуй, и Рыжий в голос выть готов от того, насколько всё это напоминает ёбаный абсурд. Хэ Тянь проводит ладонями по тем мышцам спины, которые обычно болят наутро после боя, если ты проворонил подсечку, если тебя повалили на землю и приложили ногой в бочину. Большие пальцы скользят по рёбрам, Рыжий сжимает руки в кулаки, слегка запрокидывает голову, потому что, если честно, всё тело ведёт от желания выгнуться, чтоб рот был ближе, чтоб рот прикасался сильнее. Это уже даже не оформленное желание, это инстинкты. Рыжий хочет, чтобы прекратило жечь внутри. Рыжий хочет кончить. А Хэ Тянь не торопится. Гладит его руками, задирая толстовку и сзади тоже. Слегка подталкивает навстречу своим губам. Рыжий чувствует, что ткань штанов очевидно намокла, и это ёбаный пиздец, внатуре, просто ёбаный выворот мозга. — Я… Ему реально легче сейчас развернуться и шагнуть из этого распиздатого окна, чем сказать «я сейчас кончу», но он сейчас действительно — ёб твою мать — кончит. И Хэ Тянь понимает, знает, чувствует это по мелкой дрожи напряжённых мышц под своими губами. Поднимает взгляд, скользит им по горячему лицу Рыжего, и в нём столько всего, что становится ещё сложнее дышать. Влажный язык проводит длинную линию до самых рёбер, зубы осторожно прихватывают кожу — давай, Гуань, — руки сильнее прижимают к себе, и Рыжий чувствует, как слетает с подпорок, летит прямо в долбаный кипящий котел, потому что член плотно проезжается по плечу Хэ Тяня. И это аут. Он клянётся себе молчать, но задушенный стон рвётся из плотно закрытых губ и сжатых челюстей. Рыжего сгибает пополам, жаром окатывает лицо и он понимает, что пальцы онемели, потому что он стискивает в кулаке волосы Хэ Тяня, а второй рукой тяжело опирается о спинку дивана, уткнувшись лицом в собранную на плече ткань толстовки. У него слезятся глаза. Он медленно приходит в себя и первым делом разжимает кулак в волосах. Хэ Тянь придерживает его за бока, помогая оставаться в вертикальном положении, слабо поглаживая кончиками пальцев влажную кожу. Однажды Рыжего вырубили во время боя. Не специально. Сочетание факторов: неудачный удар и неудачное положение тела. Он отъехал за пару секунд и провалялся в отключке ещё секунд двадцать, пока Чжо не вломился в Клетку и не принялся приводить его в чувство. Тогда было сложно приходить в себя. Сейчас Рыжий возвращается в настоящее так же, как тогда. Сложно. Он опирается на подрагивающую руку и пытается перенести вес тела в сторону, но Хэ Тянь тут же реагирует: тянет вниз. Не настойчиво, осторожно. У него тёплые руки. А вот лужа в штанах начинает быстро остывать. Блядь. Я обкончал свои штаны, — тупо думает Рыжий. — Не собираюсь сидеть у тебя на коленях, — сипит он чужим голосом. Хэ Тянь говорит: — Хорошо. И усаживает его на свои колени. Это получается только потому, что мозг Рыжего ещё не включился окончательно. Тот отдел, который отвечает за говнистость, всё ещё затоплен эндорфинами, поэтому Рыжий только смотрит в сторону, на зажигающиеся в Ханчжоу вечерние огни, пылая щеками. Слава богу, что здесь не включен свет. Хотя, это не мешает Хэ Тяню рассматривать его. Мягким, тёплым взглядом. У мажорчика всё ещё слегка загнанное дыхание и слегка взъерошенные волосы. У него всё ещё не погас румянец. Он протягивает руки и аккуратно помогает вернуть толстовку из-за головы — на место. Рыжий молча поправляет капюшон, выставляет нижнюю челюсть. Смотрит в окно. Шумно дышит носом. Он как от наркоза отходит: из мягкого и расслабленного медленно становится застывшим, напряжённым. В студии быстро темнеет. — Не сбегай, — тихо просит Хэ Тянь. У него тоже голос непривычный. Может быть, потому, что они сидят здесь, вдвоем, в сгущающихся сумерках, и у Рыжего сперма в штанах, и на животе подсыхает слюна и кровь Хэ Тяня, и Хэ Тянь перед ним, открытый нараспашку. И тоже, кажется, с мокрым пятном на джинсах. А ещё здесь влажно пахнет еблей. — Я ещё никуда не пошёл, — мрачно отвечает Рыжий. А Хэ Тянь обхватывает пальцами его подбородок, поворачивает лицо к себе и говорит: — Я не об этом. Рыжий смотрит в тёмные глаза и не знает, что ему делать. Что ему говорить. Потому что: да, он сбегает. Потому что: как можно иначе? Как это делают нормальные люди? Нормальные люди не кончают со своими друзьями. Нормальные люди кончают со старшеклассницами или студентками на вписках. У нормальных людей встаёт на короткие юбки и длинные ноги. Женские ноги. Через тысячу слоёв мокрой ваты он слышит шелест и заинтересованный скулёж. Рыжий выпадает из своих мыслей. Бросает хмурый взгляд за диванную спинку. Хэ Тянь тоже оборачивается через плечо. Зефир ушёл в пакет с игрушками почти целиком, одна задница торчит. И мелко виляющий хвост. — Эй! — зовёт Хэ Тянь. — Вылезай, приятель! Зефир выскакивает моментально, как пробка из бутылки. Несётся к дивану, заплетаясь в лапах, а в следующую секунду Рыжий понимает, что у Зефира в зубах члено-свинья, которую пару часов назад он, Рыжий, сам бросил в корзинку. Резиновый елдак с пятаком слишком тяжелый, постоянно выпадает из мелкой пасти, но каждый раз Зефир упрямо возвращается. Поднимает его и волочит за собой: непонятно, зачем и непонятно, куда. И сначала Рыжий думает, что ему кажется, но через пару мгновений сдавленный звук повторяется. Хэ Тянь вздрагивает, а потом запрокидывает голову и начинает ржать. И… блядь. Никогда в жизни Рыжий бы не сказал, что у Хэ Тяня может быть заразительный смех. Он бы никогда в жизни не признал, что может залипнуть на то, как кто-то смеётся, откинув голову со слегка влажными волосами на спинку дивана, и что это может быть настолько… просто. И что можно просто сидеть рядом с кем-то, и дурноватый щенок будет тягать вокруг вас уродливую игрушку. И что в горле что-то щекотно заклокочет, и Рыжий поймёт, что ему тоже становится смешно. Поэтому он опускает голову и выдыхает: — Харош с херни ржать, — прежде, чем успевает стереть короткую улыбку с собственных губ. Но Хэ Тянь успевает заметить — ловит её взглядом и тут же застывает. Влетает в неё, как с трассы обычно слетают — в столб или в стену. Разбивается. Смотрит, одержимо вглядывается, пока она не умирает — дело пары секунд. Потом медленно поднимается к глазам. И что-то появляется в выражении его лица. Как будто он собирается сделать какую-то отчаянную херню. Что-то, о чём потом можно будет пожалеть. Что-то, чего лучше, блядь, не делать. Не говорить. Никогда не произносить вслух. Рыжий чувствует горячую волну паники: она накрывает диафрагму и пропитывает рёбра. Он хочет сказать: нет. Не смей. Молчи. И — спасибо — Хэ Тянь понимает. Хэ Тянь молчит. Смотрит очень долго — от этого взгляда становится горько, потому что в нём есть что-то от саднящей боли, когда прилетает по старой ране. Потом протягивает руку. Осторожно ведёт большим пальцем по подбородку и губам Рыжего. Слегка приподнимает подушечкой один уголок рта. Гладит его. Говорит: — Красиво. И мягко улыбается. Как будто говорит: всё в порядке. Говорит: не переживай. Говорит: я буду молчать. Рыжий смотрит в ответ. Ему вдруг остро хочется сказать: извини. Вообще непонятно, откуда берётся это желание: оно просто есть, и оно ядовитое, жжётся прямо в сердце. Но резкий — очень резкий — звонок мобильного заставляет вздрогнуть. Отвести взгляд. Нахмуриться. На мать с недавних пор стоит другая мелодия, так что беспокоиться не о чем, но сердце всё равно неприятно сжимается. Мобильный валяется на кухонном столе и в тишине студии вопит, как потерпевший, глухо вибрируя по гладкой столешнице покоцанным боком. Рыжий торопливо отталкивается руками и поднимается с дивана. Поднимается с замолчавшего Хэ Тяня. Так даже лучше. Когда не нужно искать причину, чтобы встать. Не то чтобы он искал. Мышцы ног слегка дрожат, и от этого кровь бросается в щёки, но нет. Ни фига. Он не будет реагировать на это. Всё, бля, нормально. Всё по-прежнему. Он обходит Зефира, идёт на кухню, чувствуя спиной долгий, привычный взгляд, согревающий затылок, как тёплый выдох. Экран горит в темноте, лампа-багет отбивает этот свет. Мобильный разрывается, но как только Рыжий берёт его в руку, резко замолкает. Заставка светится пропущенным от Чжо. Какого хрена? Они тыщу раз договаривались, что звонки по работе в день, когда нет боя — табу. Чжо и сам ругается, если дёргать его в личное время, да ещё и по какой-нибудь мелочи. Они не друзья, они не созваниваются вот так. Они делают друг другу деньги. И пока Рыжий вертит погасший телефон в руках — скорее чтоб ещё пару минут не возвращаться в студию, чем раздумывая, перезванивать ли Чжо, — экран опять загорается. На этот раз — сообщением в Лайн. [20:51:12] Чжо: с трипом беда [20:51:24] Чжо: сиди где сидишь [20:51:51] Чжо: сегодня не высовывайся никуда [20:52:01] Чжо: наберу когда решится Рыжий звонит трижды. Чжо трижды не отвечает на звонок.