Вольно дворняге на звезды выть

На кухне что-то грохочет, валится на кухонную стойку, а затем звенит по полу. — Кастрюля, — ровным тоном определяет Хэ Тянь, не поднимая взгляд, спокойно перелистывая страницу журнала. Рыжий вздыхает, страдальчески откидывая голову на спинку дивана. Пиздец. С кухни слышится приглушенная ругань, Йонг шипит что-то сдавленным шёпотом. Ван отвечает ему тихим смехом. Слов не разобрать, но что-то явно идёт не так. Типично для Йонга. — Ну бля… Это была заведомо херовая идея. Позволять Йонгу и Ван хозяйничать на кухне — всё равно что добровольно запустить торнадо в собственный дом. Колено Рыжего начинает подпрыгивать на месте, пятка стучит по полу. Хэ Тянь тут же реагирует — он уже достаточно тонко изучил повадки Рыжего, чтобы понимать, когда у него начинают сдавать нервы. Например, сейчас. — Эй, — Хэ Тянь откладывает журнал, бросает яркой обложкой вверх, на диван. Его рука ложится на колено Рыжего — привычный жест. Это могло бы стремать, но почему-то теперь не стремает. Уже давно не стремает. Тёплая, успокаивающая, правильная — как всегда. Он насмешливо приподнимает брови, тёмные глаза смотрят на Рыжего. Только на Рыжего.  И это уже давно не стремает тоже. — Зефир не любит, когда ты нервничаешь. Я не люблю, когда ты нервничаешь, — рука похлопывает по колену, потом Хэ Тянь начинает водить ладонью по коленной чашечке, будто втирает колено Рыжего в свою линию жизни. — Убери этого полудурка из моей кухни, и я сразу расслаблюсь, отвечаю тебе, — ворчит Рыжий сухо, но ногу не убирает. Переводит хмурый взгляд на Зефира. Хэ Тянь прав. Зефир реально бесится, когда кто-то из них нервничает или когда они ссорятся, спорят. Такое часто бывает, мажорчик иногда просто все свои тормоза теряет, а Рыжий никак не может научиться фильтровать собственный базар. Иногда может орать до одури, да так, что у самого потом в голове звенит. А Хэ Тянь просто слушает эту дичь, улыбается краем рта, принимает виноватое выражение лица: понял, принял. Осознал. Ни хрена он никогда не осознаёт. Просто делает вид. Бесит невероятно вся эта его покладистость и послушность в такие моменты. Но Зефир-то не въезжает. Всё, что он видит — хозяева ссорятся. В стае разлад. Теперь тоже: он поднимает свою лохматую голову и начинает скулить, вывалив розовый язык-лопату. Минуту назад он крепко спал посреди гостиной, дёргая задней лапой во сне. Теперь карие глаза смотрят то на Рыжего, то на Хэ Тяня, который продолжает двигать ладонью по колену. — Что? — спрашивает у него Рыжий, хмурясь. Зефир наклоняет голову на бок. Это уже не щенок, а здоровенный полугодовалый слон. — Иди, сожри его, — Рыжий кивает на закрытую дверь в кухню. — Давай. Апорт. Фас. Там чужой. Зефир скулит, когда слышит «чужой», поднимается с пола, идёт к дивану, неуверенно виляет хвостом и тычется мокрым носом в ладони Рыжего, который нехотя начинает чесать его тёплую голову. Ворчит: — Бестолочь. Хэ Тянь выдыхает через нос тихим смешком. Его взгляд останавливается на ладони Рыжего, который чешет Зефира между ушами. Рыжему иногда кажется, что Хэ Тянь несправедливо-часто кайфует от всего этого. Откровенно тащится от того, что теперь стало для них повседневным, почти рутинным. — Перестань. Йонг просто хочет сделать сюрприз. — Я иначе представляю себе сюрпризы, — отвечает Рыжий мрачно. Переводит на Хэ Тяня обвиняющий взгляд. — На хрена ты вообще меня уговорил? — Потому что они — наши друзья, — объясняет Хэ Тянь терпеливо. Он поднимает руку, ворошит волосы Рыжего, тот морщится, хотя тёплые пальцы… ну, приятные. — Отвянь. — Отвянь, — дразнит Хэ Тянь и тут же хватает за плечи, притягивает ближе. — Когда ты так говоришь, хочется тебя ещё немного помучить, — смеётся он, начиная зарываться своим идиотски-красивым лицом в плечо Рыжего. Рыжий стонет снова, закатывая глаза и отпихивая его локтем. — Боже, отвали от меня. — Отбиваться бесполезно, конечно, поэтому Рыжий просто терпит, позволяя мажорчику приволочь себя к нему и старательно принимая крайне недовольный вид. Рыжий редко расслабляется, и сейчас он явно не намерен расслабляться: не тогда, когда Йонг разрушает кухню Пейджи. Зефир понимает что-то своей собачьей чуйкой, девятым чувством: успокаивается и ложится у них в ногах. Идиллия, блядь. Иногда Рыжий смотрит на них обоих со стороны и не верит, что это на самом деле происходит. А Хэ Тянь, когда понимает, что сопротивление сломлено, просто кладёт подбородок на голову Рыжего, держа его рядом и почёсывая пальцами по спине, пока Рыжий угрюмо утыкается щекой в его шею. Ладно. Иногда это приятно. Иногда он даже перестаёт бороться с этим намеренно, потому что было бы пиздец, как тупо, постоянно бороться с чуваком, которого ты… — Пейджи будет рада, — бормочет Хэ Тянь. Его голос тихий, Рыжему хорошо слышно, как слова урчат в груди мажорчика. Иногда Хэ Тянь разговаривает с ним так ранним утром или поздним вечером, по телефону. Слова успокаивают. Или успокаивает его голос? — Да, она будет в восторге, когда увидит, во что он превратил её кухню. Хэ Тянь просто хмыкает и продолжает гладить его рукой по спине. Рыжий ничего больше не говорит, сидит там, оперевшись боком о Хэ Тяня, и молча смотрит перед собой. Год, думает почему-то. Уже почти год прошёл. С того момента, как Рыжий сплёвывал кровавой слюной на асфальт около школы, до момента, когда он сидит на диване в своей гостиной и рука Хэ Тяня скользит по его лопаткам. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Да и похер. Рыжий вздыхает, плюёт на всё, грубовато просовывает руку между диваном и спиной мажорчика, обнимает его поперёк живота, хмурится, сопит. Хэ Тянь, негромко посмеиваясь, крепче прижимает его к себе. От него пахнет чем-то хвойным, сосновым. Утром они с Рыжим вместе ходили на рынок ёлок, выбрали несколько больших веток, чтобы украсить дом перед Рождеством. Пейджи любит Рождество. Пейджи в восторге от того, что к ним придут отмечать друзья Рыжего. Она этого даже не скрывает. Знает ли она о Хэ Тяне? Знает ли она, что её сын педик? Рыжий каждый раз хмурится от этих мыслей. Ему сложно. Ему, мать его, сложно, но за этот год он научился принимать факты лицом к лицу. Он так и не осмелился поговорить с ней напрямую, но Пейджи всегда была умной женщиной, и что-то подсказывает, что она прекрасно всё понимает сама. Когда с улыбкой закрывает дверь в комнату, где сидят Хэ Тянь и Рыжий. Когда повторяет, что хочет, чтобы Рыжий был счастлив. Главное — чтобы ты был счастлив, малыш. Ты этого заслуживаешь. Её слова. Каждый долбаный раз. Бля, конечно она не знает, но наверняка догадывается. Когда Хэ Тянь остаётся у него ночевать, они ведут себя тихо. Слишком тихо, сказала бы Пейджи, но она только понимающе улыбается и рано уходит спать. Она не знает, что Хэ Тянь всегда встаёт с матраса, расстеленного на полу, и ложится в постель к Рыжему. Она не знает, что Рыжий шипит ему, чтобы проваливал, что мать спит за стенкой. Она не знает, как быстро Рыжий замолкает, когда Хэ Тянь начинает целовать его губы, целовать его нос и щёки, когда он покрывает его поцелуями, будто Рыжий какая-то драгоценность, а не обычный, вечно побитый пацан. Она не знает, как быстро Рыжий сдаётся и как сильно зажимает себе рот, как быстро сбивается его дыхание, как легко его тело расслабляется под бережными, тёплыми руками. Не знает, как жадно Рыжий сам прижимает Хэ Тяня к себе, впиваясь в его плечи, зарываясь глубоко в его волосы, открывая рот навстречу его поцелуям. И Хэ Тянь каждый раз в полном кайфе от происходящего. Мажорчик действительно странный: может просто таращиться на Рыжего, и не отводить взгляд часами. Часами. Однажды Рыжий уснул в студии, на диване, прямо с учебником по химии на животе. И Хэ Тянь просто тихо смотрел на него, не отводя взгляд. Это было немного крипово, но всё же, всё же… Этот год что-то делает с Рыжим. Так же, как и терпение Хэ Тяня. Его спокойный взгляд, его собственнические руки, его защитные рефлексы, которые работают на полную, даже когда Рыжий орёт ему в рожу: не нужна мне твоя защита! Не нужен ты мне на хрен! Ничего мне не нужно, уёбывай уже, заебал, затрахал меня, сил уже нет никаких! Он не знает, зачем говорит всё это дерьмо, потому что он до смерти боится, что однажды Хэ Тянь действительно уйдёт. Поведётся, поверит, послушается. Он рычит: отъебись от меня, — и боится, что Хэ Тянь уберёт руки. Он пихает его в плечо, — и боится, что Хэ Тянь действительно отпустит. Поэтому теперь после очередных психов Рыжий учится просить прощения. Не всегда словами, совсем не всегда. Рыжему сказать «извини» — всё равно что глотнуть кислоты. Но он молча подходит и суёт Хэ Тяню тарелку со свежим печеньем. Или молча утыкается лбом ему в спину. Или гладит его вещи, хотя они и так глаженные и чистые — этого Хэ Тянь не любит. Он не любит, когда Рыжий начинает делать что-то по дому. Сразу хватает его, утаскивает на диван, как какой-то дикарь в свою пещеру. Виноватый Рыжий — это то, что мажорчик обожает и ненавидит одновременно. В последний раз когда они поссорились из-за какой-то ерунды, по типу, поедет ли Хэ Тянь вместе с Рыжим встречать Пейджи из больницы, Рыжий проходил хмурым целый вечер, привёз мать домой, а потом поехал в студию, постучал в дверь, мрачно встретил взгляд мажорчика, который просто устало смотрел на него, ничего не говоря. — Да, вот такой вот я, — сказал тогда Рыжий с ходу и развёл руки в стороны. Он сдавался, выкидывал белый флаг, и смотрел точно так же устало в ответ. Ссоры выматывали. Рыжий готов был себе башку отбить после каждой. — Не умею иначе, понял? — Понял, — просто ответил Хэ Тянь, опираясь о дверь. — Сам такого выбрал, — огрызнулся Рыжий. Он бесился, потому что Хэ Тянь не спешил приглашать его внутрь, хотя обычно всегда сразу широко открывал дверь. — Надо было башкой думать, а не хуем, понял? Мажорчик фыркнул и приподнял бровь насмешливо. Каким бы сухим ни был этот звук, его глаза всегда смотрели мягко. У Рыжего от взгляда этих глаз неприятно-больно сводило где-то между лопаток. — Понял, — снова ответил он с коротким смешком. Рыжий устало уронил руки, запрокинул голову, посмотрел на изрезанный яркими длинными лампами потолок. Вздохнул. Просто терпи. Ты это заслужил. Мажорчик помучает тебя ещё немного и перестанет. Так всегда и бывает. Хэ Тянь просто не умеет наказывать Рыжего или томить его на медленном огне. Тогда тоже он просто покачал головой и протянул руку — иди, мол, сюда уже, горе. И Рыжий пошёл. Поплёлся, как на эшафот, хотя на самом деле внутри всё сжималось от облегчения. От этого странного, щемящего, горячего чувства, сродни трепету, ликованию, как в детстве. Всё чаще Рыжий просто уставал бороться со своими чувствами. Странно было бы постоянно бороться с чуваком, которого ты… Снова грохот на кухне, и Рыжий вздрагивает, открывает глаза, поднимает голову. — Ну всё, я ему щас… — Стой, стой, — Хэ Тянь со смехом тянет его назад, к себе. Заглядывает в лицо, скользит взглядом по нахмуренным бровям. — Без приколов. Дай ему шанс, ладно? Пожалуйста. Он очень хотел сделать торт для тебя и Пейджи. Тем более, там Ван. — Ван с ним заодно, — бормочет Рыжий, но всё же покорно сидит на месте. Хэ Тянь достаёт телефон, смотрит на часы. Уже восемь, скоро нужно ехать за Пейджи в Тао-Тао. Затея уговорить её бросить работу оказалась провальной и для Хэ Тяня, и для Рыжего, хотя они действительно пытались. Много раз.  — Хочешь, я сам съезжу, заберу маму? — он бросает на Рыжего быстрый взгляд. — Не, я съезжу. Заодно Зефира выгуляю. Ты за этими проследи. — Прекрати ворчать, — Хэ Тянь сжимает подбородок Рыжего, приподнимает к себе его лицо. — Сегодня Рождество. Где радость и веселье? Рыжий фыркает коротко, закатывает глаза. — Хер знает, по телевизору. Я не тот тип, который радуется при виде ёлки. Короткий поцелуй, как и всегда, на миг лишает дыхания. Хэ Тянь целует мягко и сладко, почти трепетно. Его губы слегка пружинят, затем отступают. Улыбка. Эти блядские морщинки в уголках глаз. — Да? — шепчет он. — Ага, — Рыжий отвечает тише, чем раньше. — Я скорее из тех, кто забрался бы на крышу и повыл на луну. — На луну воют волки, — Хэ Тянь улыбается, как кретин. Рыжий любит эту улыбку. И когда он понял это впервые, мир не перевернулся, сердце не остановилось. Часы продолжали тикать, потолок не рухнул на голову. Мир просто продолжал жить, пока в груди у Рыжего сердце горело, как сотни Хиросим. — Дворняжкам остаются только звёзды. Рыжий молча смотрит на него. Возможно, у него на лице отражается гораздо больше эмоций, чем он готов показать добровольно, хотя Хэ Тянь не делает ничего эдакого. Просто дразнит, как и всегда. — Звёзды тоже сойдут, — отвечает Рыжий, не отводя взгляд. — Тогда повоем вместе, — улыбка мажорчика становится шире. Выбор есть всегда, и следующее решение Рыжего до болезненного осознанное. Он наклоняется и целует Хэ Тяня в губы. Закрывает глаза, шлёт на хер очередной грохот на кухне, кладёт ладонь на живот Хэ Тяня осторожно, почти со страхом. На то место, где под тёплой толстовкой теперь был пугающий, немного неровный шрам. Рыжий почему-то боится касаться его здесь, как будто это может быть больно или как будто швы могут разойтись, хотя шрам зарубцевался ещё пару месяцев назад. Хэ Тянь отвечает, мягко ловит языком его язык. Гладит по затылку медленно и вдумчиво. Рыжий не скоро отрывается от него, но когда отрывается, то нехотя и медленно. Хэ Тянь ещё немного сидит с закрытыми глазами, потом открывает их, смотрит сонно и довольно. Рыжий закатывает свои. — Я поехал, — он отталкивается от груди Хэ Тяня, встаёт с дивана. Зефир тут же трусит за ним. Хэ Тянь со вздохом поднимается следом, идёт в прихожую, опирается плечом о стену и смотрит, как Рыжий натягивает на плечи куртку. Взгляд долгий и немного непривычный, не такой, как всегда. Рыжий набрасывает шарф на шею, цепляется за это странное выражение лица мажорчика, немного хмурится. — Что? — Ты счастлив? — Хэ Тянь спрашивает, немного наклонив голову набок. Рыжий почему-то отводит взгляд, ему почему-то становится стрёмно, хотя он никогда не был ссыклом. Он берёт поводок с вешалки, приседает к Зефиру, чешет его за ухом. — Чо за вопросы, — бормочет, хмурясь, надевая на него ошейник. Хэ Тянь молча пожимает плечами, закусывает губу слегка. Рыжий ничего не говорит, уделяя слишком много внимания тому, чтобы вставить кожаный ошейник в каждую шлейку, затем поправляет замочек и прикрепляет поводок. Потом встаёт, вздыхает, суёт руки в карманы и только тогда поднимает голову, глядя на Хэ Тяня, который просто стоит напротив всё это время, и в голове у него происходят какие-то свои салюты. — Да, — отвечает Рыжий таким тоном, как будто подсказывает взрослому человеку, сколько будет дважды два. Он поднимает брови, хмурится, слегка разводит руками в карманах куртки. — А ты нет? Хэ Тянь стоически прячет настоящее выражение лица за самодовольной миной, как обычно, хотя Рыжий готов поклясться, что видит, как его глаза поблескивают в полутёмной прихожей. Хэ Тянь снова пожимает плечами, но смотрит прямо, не моргая. Отвечает негромко: — Да, — и уголок его губ ползёт вверх. От этой улыбки у Рыжего немного отнимается сердце. Набухает, становится горячим, большим и невыносимо, отвратительно сентиментальным. Это даже немного тупо. Он понимает, что криво улыбается в ответ, только когда Хэ Тянь прикипает взглядом к его губам. — Вот идиот, — Рыжий коротко смеётся и отворачивается, открывая дверь, качая головой. — Я тебя тоже! — кричит Хэ Тянь со смехом ему вслед. Он прячет широкую улыбку в шарф, выходя на улицу и не оборачиваясь. Зефир нетерпеливо тянет поводок, скачет вокруг, обнюхивая присыпанные снегом кусты и виляя хвостом. Звёзды мерцают с тёмного неба: сейчас действительно хочется запрокинуть лицо, зажмурить глаза и завыть, только вот на этот раз не от тоски.