Вольно дворняге на звезды выть

…Рыжий открывает глаза. Хэ Тянь не отводит взгляд, даже не пытается делать вид, что только что не таращился на него: продолжает смотреть. Взгляд сонно плывет по лицу и, если быть откровенным, смущает нехило. У Рыжего жмёт в рёбрах от мысли, что мажорчик только что наблюдал, как он спит. Наверняка ведь было абсолютно идиотическое выражение лица. Ничего даже отдалённо привлекательного, в чём кайф вообще? Хорошо хоть слюней на подушку умудрился не напускать. — Привет, — негромко говорит Хэ Тянь. Его голос хрипит. Рыжего срубает снопом неловкости, сносит, как скоростной электричкой с рельс. Это «привет» вдруг кажется чем-то вроде… «добро пожаловать домой». Или… «мне тебя не хватало». — Который час? — бормочет он в ответ, приподнимая голову. — Двенадцать. — Бля! — Тихо. Ещё много времени, запись к врачу на три. Неловкость зашкаливает, как на датчике Гейгера: Рыжий хмурится, лихорадочно прячет взгляд. Бурчит что-то себе под нос, пытается встать, но Хэ Тянь придерживает его за ткань футболки. Придерживает, тащит обратно. Просит: — Стой. Добавляет тише: — Полежи еще немного. Он какой-то дурной со сна. Какой-то совсем разморенный и словно пыльным мешком по башке ударенный. Рыжий застывает, смотрит озадаченно. Вот этого ему ещё не хватало. Не хватало только приводить этого разомлевшего в чувство. Не хватало самому на это — мление — повестись. Он кивает на дверь: — Надо мать проверить. — Она ещё отдыхает. Я только что проверял. — Ага, заливай. Если б ты пошевелился, я бы проснулся сразу. — Вот это да, — тихо восхищается Хэ Тянь. — У тебя датчик движения в мозг встроен? Рыжий молча смотрит на него в ответ, приподняв брови. Хэ Тянь опять разъезжается в улыбке, демонстрирует крепкие зубы и ямочки. Глаза слегка воспалённые. Говорит: — Хорошо. Я не шевелился. Но тогда этот чай сам себя принёс. Рыжий оборачивается через плечо. На прикроватном столике реально чашка, уже не дымящаяся, но явно со свежим чаем. Блин. — Значит, по кухне моей шароёбился? — Ага. — Сволочь ты, — вздыхает Рыжий после сложной паузы и тяжко падает башкой обратно на подушку. — Где ты взялся на мою голову. Чем я так провинился. Жил себе нормально, — начинает гудеть он, прикрывая глаза. — Не было печали. Хэ Тянь почему-то молчит. Вроде, не особо-то и хотелось, чтоб он что-то отвечал, но молчание и тишина начинают слегка напрягать, поэтому Рыжий приоткрывает глаз. Хэ Тянь молча смотрит на него, и почему-то у него очень серьёзное лицо, хотя только что весь буквально исходил смазливой улыбочкой. — Мне однажды снилось, что тебя нет, — говорит он. Говорит и отводит взгляд. Хмыкает. Просекает, наверно, что слишком по-серьёзке вышло. Потом переворачивается на спину. Складывает руки на животе. Трётся затылком о подушку. Все эти махинации показанно-безразличные, почему-то Рыжий подвисает на этом. Он как под лёгким гипнозом, когда тебе замкнули верхние связи нейронных сеток и ты залип, ты просто не можешь отвернуться. А может быть, это от того, что мажорчик лежит в его постели. И это кажется чем-то инородным, но восхитительным. — Ну и чё? — говорит Рыжий негромко, подкладывая кулак под щёку, чтоб подушка не лезла в рожу. — Отдохнул? Хэ Тянь снова фыркает. — От тебя? — От меня. — Я проснулся и ещё долго думал, что если бы не твой Ли, мы бы, наверно, никогда не познакомились. Не было бы ни сегодня, ни вчера… ни позавчера. Ничего бы не было. Прикинь? — Обожемой… — страдальчески бормочет Рыжий, снова закрывает глаза. Но Хэ Тянь всё ещё серьёзен. Говорит: — Это стрёмно. И это действительно стрёмно. Но вместо согласия Рыжий бормочет: — У тебя, я так понял, со снами вообще параша какая-то. Ты бы голову подлечил, что ли. А то мало ли. Хэ Тянь молча смотрит в потолок прищуренными глазами. Утро, судя по всему, сплюнуло бледным солнцем, потому что на потолке скачут прозрачные блики от проезжающих по дороге машин или хрен знает, от чего. Штора закрыта. В комнате тихо. Тихо во всём доме. — Расскажи о своём отце, — просит Хэ Тянь, не отрывая от потолка глаз. — На хрена? — Хочу всё о тебе знать. Рыжий морщится. Хмурится. Отвечает неохотно: — Так это не обо мне. Хэ Тянь поворачивает голову и смотрит в лицо. На шее, сбоку, неровным бугром вылезает вена, двоится. Исчезает под челюстью. Рыжий уставляется на неё, потом в чёрные глаза. — Мне было семь. Его посадили. В прошлом году он сдох в тюрьме. Конец. — Соболезную. Рыжий беззвучно фыркает. — Да уж. Отличный был день. — Что, ни одного тёплого воспоминания? — Тёплые воспоминания приходится тащить из такой глубокой задницы, что они остывают и становятся, блядь, ничем. А ещё от них несёт дерьмом. Хэ Тянь смеётся, протягивает руку. Рыжий застывает, как опоссум, но не шевелится. Руки он, что ли, испугается? Ещё чего. Рука и правда совсем не страшная. Трогает его нижнюю губу, гладит подбородок. Пахнет пастой зубной и чайной заваркой. — Да ты поэт. — Ты, что ли, пальцами зубы чистил? Хэ Тянь кивает. Да, мол. Пальцами. — Серьёзно, мажорчик, тебе сколько, восемь? Не мог щётку попросить? Но он ни черта не отвечает. Просто гладит его по губам, а Рыжий дышит ментоловой кожей. Дышит, дышит, дышит, а потом позволяет себе это. Медленно закрывает глаза. — Рули, блядь, быстрее. Чжо не отвечает. Молча сверлит взглядом лобовое стекло и резко сворачивает руль влево. Прёт на красный. Легковушка на перекрёстке визжит шинами, но пропускает. Никто не матерится в открытое окно, никто не грозится кулаками вслед. Никому дела нет, кажется, люди вокруг что-то понимают. Рыжий колотит пяткой по полу, у него долбаное дежавю, он как будто вьетнамский флэшбек зубами поймал, но теперь иначе. Он не прижимает мать к себе, не выцепляет взглядом затылок Хэ Тяня на переднем сидении. Теперь он не отрывает глаз от воющего фургона «скорой» впереди, который обгоняет неторопливую дэо на светофоре и мчит дальше по улице. Сине-красные вспышки мигалок отбиваются от витрин, которые ещё утром казались мёртвыми и серыми. — Мы отстаём, рули! — орёт Рыжий, стискивая мокрой рукой дверную ручку. У Чжо старенький фольц, но Рыжий, блядь, не верит, что семьдесят в час — это максимум стареньких фольцов. Почему-то стрёмно потерять «скорую» из вида. Как будто стоит «скорой» исчезнуть, оторваться слишком сильно, и произойдёт какое-то стрёмное дерьмо. На сегодняшний день было уже достаточно стрёмного дерьма. Для всех. Можно немножко сбавить обороты стрёмности этого хуева денька. Рыжего швыряет вперёд, он стонет и скрежещет зубами, когда Чжо резко тормозит на пешеходном переходе. Воющий фургон быстро отдаляется, а Рыжий молча смотрит, как дорогу очень, очень медленно переходит старушка с ходунками и пожилой мужичок, что-то с улыбкой рассказывающий ей, широко жестикулирующий руками. Рыжий смотрит на его улыбку, и ему кажется, что он чувствует, как на собственных взмокших от дождя висках выступает пот. Быстрее. Пожалуйста, сука, немножечко, блин, быстрее шевелите ногами. Очередная капля с мокрых волос катится за шиворот. Футболка мерзко липнет к спине. Чжо негромко прочищает горло, облизывает губы. Включает дворники, они три раза яростно вылизывают лобовуху. Как только старушка взбирается на тротуар, фольц даёт шестьдесят километров с места: Рыжего впечатывает затылком в подголовник. Он длинно выдыхает и снова начинает колотить пяткой по полу. «Скорая» всё-таки исчезает, сворачивает вдалеке на соседнюю улицу, и, чтоб в ту же секунду не словить паническую атаку, он длинно выдыхает и трёт руками лицо. Чжо молча рулит. Если бы вы попросили Рыжего вспомнить, когда в последний раз Чжо молчал столько времени кряду, Рыжий бы не ответил. Потому что в природу Чжо заложен пиздёж, можно даже решить, что Йонг его какой-нибудь внебрачный сын или дальний родственник. Они оба молчат — в салоне можно спичку зажигать, и Ханчжоу взлетит на воздух в ту же секунду — до самой больницы. Это та же больница, в которой они с Хэ Тянем были пару часов назад, но явно другое отделение. Другой корпус. Рыжий не всекает, как тут всё это правильно называется, ему по барабану, если честно. Когда машина тормозит, он вхолостую дёргает ручку дверцы. Дёргает ещё. Дёргает сильнее, и что-то в механизме трещит. Чжо протягивает руку и сжимает ткань футболки Рыжего в кулак, тянет рывком, обращает на себя внимание. И оказывается, что он уже раз третий или четвёртый что-то говорит. — Открой, — выпаливает Рыжий, выворачиваясь из-под руки. — Им уже занимаются, — говорит Чжо. — Гуань… Хочется вмазать ему в лобешник, но здесь слишком мало места, поэтому Рыжий просто резко подаётся вперёд и выцеживает ему в лицо: — Открой, блядь, дверь, пока я не вынес к ХРЕНАМ ОКНО, ЧЖО! А в следующую секунду Рыжему прилетает по лицу. Не так, как он привык, не кулаком и не с размаху: Чжо лепит ему звонкую и сильную пощёчину, которая оставляет в башке тонкий звон, а холодная, мокрая щека загорается огнём похлеще, чем от кулачищ Трипа. Рыжий остолбенело застывает, открывает рот. Смотрит на Чжо, и только сейчас, глядя на него в полумраке салона, замечает, что на нём нет зелёной бейсболки. Он впервые за три года видит этого мужика с растрёпанными волосами, которые, оказывается, у самых висков прошиты ранней сединой. Ебать. — Им занимаются, — повторяет Чжо спокойно и раздельно. — А теперь прекрати, на хрен, орать. И объясни мне, что ты забыл в компании этого парня. Рыжий смотрит в спокойные глаза Чжо и сглатывает. Потом сглатывает ещё раз. Потом хрипит: — Я счас блевану. И дверь старенького фольца моментально поддаётся. Потому что Чжо скорее сдохнет, чем позволит блевать в своей тачке. Рыжего мощно выворачивает на асфальт. Сквозь шум в мозгах и сухие спазмы он слышит, как хлопает водительская дверца. Чжо обходит фольц, вытаскивает Рыжего наружу. Облокачивает о заднюю дверь, хрустит нераскрытой пломбой минералки. Рыжий выхлёстывает воду до половины бутылки в три больших глотка, пока Чжо рассматривает лужу на асфальте. — Негусто, — комментирует он. — Ты вообще не жрал сегодня? Рыжий вспоминает, что нет. — Давай ты потом по блевотине погадаешь, — сипит он ободранной желудочным соком глоткой и смаргивает слезящимися глазами, осматривает горящую окнами больницу. — Пошли внутрь. Но Чжо с неожиданной силой удерживает его на месте. Прижимает плечо к дверце. — Откуда ты взял этого парня? Хороший вопрос, с истеричным весельем думает Рыжий. Он облизывает горькие губы, морщит лоб. Чжо смотрит очень серьёзно, а ещё он бледный. — Тебе что за дело? Что ты доебался вообще? — Ты… — резко начинает Чжо, чуть не срывается на повышенный тон, но быстро затыкается, плотно сжимает губы. — Ты вообще знаешь, что это за семья? Ты знаешь? — почему-то шёпотом выговаривает он, наклоняясь ближе. Рыжий отклоняется назад. Он просто не в состоянии думать и соотносить. Сейчас он еле удерживает себя в руках, чтоб не сорваться, ему не до загадок. Ему нужно услышать, что с Хэ Тянем порядок, что его рана — это просто мелочи, то, с чем сталкиваются врачи каждый день. Они просто наложат швы, и можно будет вернуться домой. Вместе с ним. Вернуться вместе. — Мне поебать, что не так с его семьей, — слышит Рыжий свой голос. И думает: вау. Как громко. — Поебать, Чжо. Теперь пусти меня внутрь. По-хорошему. Чжо смотрит на него с тем выражением лица, с которым обычно смотрят на законченных кретинов. В нём недоверие, в нём напряжение. В нём крошечная — еле заметная — толика понимания. Снисходительного и мягкого. Хотя он всё ещё бледен, когда прилепленный к уху блютуз начинает мигать синим сигнальником. Чжо слегка вздрагивает. Чему-то кивает, не отрывая от Рыжего глаз, а потом делает шаг назад. Принимает звонок. Рыжий в ту же секунду отталкивается от мокрого фольца, быстро шагает ко входу в больницу. Слышит сзади: — Да. Да, я уже здесь. Не знаю, пока ничего неизвестно. Они забрали его. Рыжий стискивает зубы и идёт быстрее. Сзади несётся: — Я не уеду. Не переживай, я буду здесь. Клянусь, позвоню, как только что-то… хорошо. Я позвоню. Просто… будь осторожнее. Хорошо. Я дождусь его. Чжо прекращает дёргаться около двух. Он молча сидит рядом с Рыжим в пустой комнате ожидания, наминая переносицу кончиками пальцев сложенных в лодочку ладоней. У него реально седые волосы над ушами, и когда Рыжий не сверлит взглядом носки разбитых кед или пятна крови на рукавах своей спортивки, он поднимает глаза и смотрит на седину Чжо. Чем больше проходит времени, тем тише становится в башке. Потому что — если б было что-то совсем хреновое, оно бы уже произошло? Врач бы уже вышел, уже сказал? Если бы?.. Так ведь? — Не желаете чаю? — осторожно интересуется из-за высокой стеклянной стойки медсестра — они тут все, походу, запрограммированы на эту интонацию сочувствующего ободрения. По умолчанию. Не желаете чаю? Проводить вас в уборную? Как жаль, что ваш единственный близкий родственник мёртв. Возьмёте ароматизированную салфетку? Чжо вежливо улыбается и отказывается. Рыжий молча постукивает пяткой по блестящему полу, не поднимая головы. Только сейчас он начинает думать о: что Чжо здесь забыл? Да, он набрал Чжо сразу после того, как вызвал «скорую» перепачканной кровью рукой, но… что он там лепетал о семье мажорчика? В голове каша, как будто кто-то уебал баскетбольным мячом по витражному стеклу и оно рассыпалось на миллион кусков, которые ссыпали в черепную коробку и попросили рассказать, какой узор они составляли в собранном состоянии. — Это он? — глухо спрашивает Чжо, когда медсестра закрывает свой аквариум на ключ и цокает каблуками по бесконечному, светящемуся светодиодными лампами коридору. — Кто? — Хэ Тянь. Твой, — он запинается, — огромный секрет? Рыжего прошивает холодом, как тонкой иголкой. Это скорее автоматическая реакция. Он даже не отшатывается: дёргает головой, как просыпается. Устало смотрит на Чжо секунд десять или пятнадцать — время здесь, как в вакууме. Не уследишь. Потом обессиленно фыркает, отводя взгляд. Качает головой. Открывает рот, чтоб сказать «нет», и говорит: — Да. Понимает, что голоса нет, но Чжо всё равно различает — по движению губ, наверно. Тяжело вздыхает, кивает, будто давно знал. Зарывается рукой в волосы жестом, которым всегда поправляет бейсболку, но на месте её нет. Разочарованно вздыхает. А Рыжего грузит, нагребает. Он думает о какой-то тупости типа студии Хэ Тяня, типа Зефира, который сидит там сейчас один, типа дебильного мажористого дивана, на котором сутки назад произошла та убийственная хрень, от которой тогда сводило сердце, а сейчас сводит горло. Рыжий сцепляет пальцы перед собой, трёт ладони. Думает: нет. Всё нормально. Всё, блядь, нормально. А потом вспоминает слепое обожание, с которым Хэ Тянь выцеловывал линии на его животе, вспоминает дурацкие сэндвичи, которые он припёр в «Тао-Тао», вспоминает блядский взгляд блядских глаз в нескольких сантиметрах от своих, жжение антисептика на губах, прикосновение к шее широкой ладони. Запах. «Не отворачивайся». «Соскучился по твоему голосу». «Ты будешь плакать, если я сдохну?». И он ничего не может сделать с этим. Его нагребает. — Ты куда? Но Рыжий не оборачивается. Бросает на ходу, куда-то вбок: — Ещё немного поблюю, если ты не против. Чжо, кажется, не против. В сортире пахнет так же, как в приёмной, так же, как в комнате ожидания. Отдушкой лаванды и лимона. Рыжий открывает винт холодной воды на полную и подставляет под плотную струю ладони. Вода ледяная, от неё сводит пальцы, от неё перехватывает дыхание, когда она касается лица. Он стоит вот так, пока не перестаёт чувствовать руки. Втычет на своё отражение, на свои тени под глазами, на свою измождённую рожу. Хэ Тянь сказал, что ты красивый. Посмотри, какой ты красивый. Просто охуеть, не встать. Какие охуенные синяки, дружище. Покоришь любую тёлочку. Все девчонки из школы — твои. Он стоит так, пока не затекает шея. Потом закручивает кран, срывает сразу несколько бумажных полотенец с держателя, мнёт в холодных руках. Они реально ароматизированные, охренеть. А потом открывает дверь в сортир и застывает. Потому что прямо по коридору шагает тот перец, который пару дней назад встретил Рыжего на пороге квартиры Хэ Тяня. Тогда он был здоровенный и угрожающе-мрачный, со своими мёртвыми рептильими глазами под мутной плёнкой, с забранными назад волосами. Сейчас он растрёпан, хотя рожа по-прежнему каменная. Бледная. Под мышкой мотоциклетный шлем. Мокрая кожаная куртка висит через предплечье — видать, там опять дождь. Он влипает взглядом в Рыжего, останавливается. Как курок спускает: в лицо, на спортивки, на руки. Останавливается на рукавах, леденеет — Рыжий знает, что он увидел. Это кровь. — Ты его сюда привёз, — без интонации произносит он. И голос у него такой же: мёртвый. Наверно, это вопрос. Сложно понять. Рыжий поднимает подбородок, встречает прямой взгляд. Ему действительно не по себе, но он видел и не таких перцев. Его вообще мало что может напугать, поэтому он отвечает в тон: — Скорая его сюда привезла. Чувак молча сверлит его своими глазами, потом так же молча обходит, и Рыжего обдаёт запахом мокрой кожи, ветра и дождливой улицы. Он хмуро смотрит ему вслед: как высокая фигура толкает вертящуюся дверь, как исчезает в глубине больничных коридоров, и думает: брат. Наверняка это брат Хэ Тяня. Слишком у них похожа фигура, хоть и совсем не похожа походка. Плавные движения с долей ленцы против этого целенаправленного, почти острого и рубленного шага. Чжо в зале ожидания почему-то уже на ногах. Меряет шагами комнату так торопливо, что Рыжий останавливается. Внутри холодеет. — Что? Чжо останавливается тоже. Бесконечные пару секунд молчит, а потом выдает: — Операция закончилась, всё прошло нормально. Чэн пошёл к нему, зайти можно только родственникам, так что… Но дальше Рыжий не слышит. Он не слышит ни хера, просто закрывает глаза и отворачивается, и это единственное, что он может, потому что после слов «всё прошло нормально» остальные слова прекращают своё существование. Они просто теряют всякий, мать его, смысл. Из следующих трёх дней не удаётся вычленить практически ни одного настоящего, оформленного воспоминания. Рыжий помнит диафильм. Немое кино. Ссаный Чарли Чаплин. Рыжий помнит подробную раскадровку, помнит каждый раз, когда вырубался на жёстком кресле в зале ожидания. Он помнит мрачную фигуру Чэна, который каждый раз, проходя мимо со стаканом свежесплюнутого автоматом кофе (утро это было или вечер, он приходил часто, чаще чем можно было подумать, имея примерное представление о семье мажорчика, и каждый раз это был чёрный кофе), останавливал на Рыжем неприязненный, холодный взгляд. А потом исчезал за вертящейся дверью. Рыжего туда не пускают. И Рыжий ждёт. Немое кино затягивается, как будто чувак, крутящий бобину, постепенно выбивается из сил. Кадры становятся всё реже, плёнка всё чаще перебивается белыми полосами. И кадры эти сменяются кадрами: Зефир встречает его в прихожей. Ластится к рукам, виляет поджатым хвостом, как будто не понимает, почему ему вдруг приходится столько времени сидеть здесь одному. Пейджи торопливо собирает ему часть своего завтрака и обеда, чтобы Рыжий «хотя бы что-то поел». Йонг трезвонит без конца и рвётся приехать, потому что «блин, он и мой друг тоже, я ваще его знаю с пелёнок!», и никакие уговоры по типу «никого, кроме родных, пока он не придёт в себя» не работают. Рыжий немного понимает Йонга. Он и сам каждый раз со всё большей силой ненавидит Чэна, который, кажется, прописался в этой больнице. Даже Ливей приходит на второй день. Приходит и приветливо улыбается, когда замечает Рыжего — Рыжий торопливо выпрямляет затёкшую спину, подаётся на стуле вперёд, поднимается. — Извини, — говорит Ливей, — по правилам ты не можешь к нему приходить, пока он в палате интенсивной терапии и не пришел в себя. — Хреновые у вас правила, — бормочет Рыжий. — Согласен, — сухо отзывается Ливей, как будто ему не раз приходилось бывать в такой ситуации. На нём тёмно-синяя рубашка с плотным воротником и белый врачебный халат. Из нагрудного кармана торчит авторучка, и почему-то Рыжий уставляется именно на неё. — По поводу твоей матери… — Взгляд тут же перемещается к тёмным глазам. — Уже есть некоторые результаты анализов. Думаю, на днях можно будет утвердить диагноз — завтра мы сделаем МРТ для полной картины. Она очень сильная женщина. Сильная женщина. Рыжий торопливо кивает. Он приходит к Пейджи два раза в день и выглядит она отлично, но всё равно внутри каждый раз ёкает, когда Ливей сообщает очередные результаты. И на этот раз ему кажется, что в голосе Ливея было что-то, кроме нейтральных, врачебных интонаций. Что-то… ещё. — И что же… — спрашивает он неловко, — с теми анализами, что уже есть? — Нельзя делать вывод, пока не видишь полной картины, — мягко отвечает Ливей. Он протягивает руку и кладёт ладонь на плечо Рыжего. Сжимает пальцами. — Она в надёжных руках, Гуань. Поверь мне. — А что, — Рыжий прочищает горло, — насчёт. Ну. И кивает в сторону коридора с вертящимися дверями. Ливей прослеживает его взгляд, вздыхает, убирает руку. На секунду хмурится, но тут же отзывается, абсолютно спокойно: — Его вчера прооперировали. Дай ему время. — Сколько ещё, блядь, времени… — зло выдыхает он, но тут же осекается. Морщится: — Извините. — Поезжай домой, Гуань, — мягко советует Ливей. Кажется, его грубость не задевает. — Отдохни немного. Ты выглядишь неважно. — Это мой нормальный внешний вид. Вы ещё не привыкли просто. Ливей улыбается краем губ, и Рыжий снова думает: Хэ Тянь будет выглядеть так же. Лет в сорок или сорок пять. Он будет таким же снисходительным к долбоёбам, которые будут досаждать ему на работе. Будет выглядеть так, словно знает каждый угол этого мира, ничто не станет сюрпризом для него, будто эта Вселенная уже слишком предсказуема. Иногда он будет этим кичиться, потому что, бля, ну, это же Хэ Тянь. А иногда он будет выглядеть вот так: спокойно и уверенно, и это будет транслироваться окружающим, как чистые радиоволны, не нарушенные помехами. — Я бы дал тебе таблетку, но у меня нет таблеток от синяков под глазами и изможденного взгляда. Рыжий хмыкает. Пожимает плечом. — Я не пью таблетки. На мне всё и так, как на собаке… — Все так говорят. До тридцати лет, — с тёплым смешком отзывается Ливей. А затем уходит, и Рыжий снова возвращается на свой жёсткий стул. Уже восемь вечера, так что медсестричка недобро поглядывает на него из своего аквариума: видимо, ей не очень нравится делить с Рыжим зал ожидания. Люди здесь, конечно, бывают, но обычно они не проводят на сидушках больше получаса. Он демонстративно берёт со стола журнал, открывает на первой попавшейся странице, подперев голову ладонью. И почти сразу выпадает в тяжёлый сон, как можно выпасть из реальности, когда не спал несколько дней подряд. Видится какая-то херь, какие-то люди и какие-то места, в которых Рыжий никогда не был. Светлые, высокие потолки и тысячи мужиков и дам в хорошей одежде. Видится то, чего никогда не было и не будет: чужая рука в руке, переплетенные пальцы, ощущение взгляда на правой стороне лица. И ни одной гематомы, ни одной ссадины. Просто тепло. Просыпается Рыжий рывком: поднимает башку, будто кто-то толкнул в спину. Просыпается и думает, что ещё спит, потому что прямо перед ним, отгороженный только чайным столом, стоит мужик. Рыжий сонно моргает, но тут же приходит в себя. На мужике чёрное кашемировое пальто, восемь пуговиц в два широких ряда. Руки опущены в карманы, горло опоясывает белоснежный воротник рубашки. Начищенные туфли частично прикрыты брюками с острыми, отутюженными стрелами — Робин Гуд отдыхает. Треугольный подбородок и широкая челюсть. Тёмные волосы, тронутые сединой, зачёсанные назад — только пара прядей непослушно выбиваются из причёски и спадают на лоб. Рожа бледная и каменная, а глаза тёмные. Мёртвые. Рыжий поднимается, и тяжёлый взгляд простреливает башку — насквозь. Считывает, как чип. Узнаёт. За спиной этого мужика Чжо. Смотрит напряжённо, сложив руки на груди. Рыжий возвращается взглядом к породистому лицу. Вспоминает сразу — это он. Крыша Клетки. Чувак, с которым он столкнулся у входа в офис Чжо. Всматривается внимательней и медленно охуевает. Мужику под пятьдесят, у него узкое лицо и острый подбородок. Морщины в углах глаз — но явно не от смеха. Возможно, он слишком много щурится или морщится. Тонкие губы, знакомо — блядски — изогнуты. Они молча смотрят друг на друга. Чжо за плечом нервно облизывается, переминается с ноги на ногу. Рыжий с холодеющей грудной клеткой чувствует, как прибивающий взгляд бьёт сначала в лицо, потом в грудину (в место, где расстёгнута старая мастерка), потом (сквозь прозрачное стекло стола) на разбитые кеды. На разбитые руки. Мужик ни слова не говорит. Сжимает губы, разворачивается и медленно идёт в сторону выхода из больницы. Подошвы его туфель громко стучат. Медсестричка в аквариуме, вытянутая по стойке «смирно», звонко рапортует: — Приходите ещё, мистер Хэ! Чжо еле заметно выдыхает. Качает головой со сложным выражением лица, глядя на Рыжего, медленно разжимающего кулаки. По всему видно: он ждал, что произойдёт что-то ужасное, но не произошло ничего. Рыжего ебашит осознанием: отец Хэ Тяня прилетел из Токио, — одновременно с тем, как Чжо глухо говорит после паузы: — Парней Толстяка взяли. — Он явно собирается свалить вслед за мистером Хэ. Возможно, их обоих ждёт машина. Вряд ли Чжо возит этого… мужика на своём стареньком фольце. — Среди них был Ли. — Я знаю, — выдавливает Рыжий сухим горлом. Кивает на дверь: — С ним ты говорил по телефону? Чжо снова облизывается. Качает головой. — Не лезь. Не надо. И так уже влез по самое не балуй. Есть вещи, в которые реально лучше не вникать. Есть вещи, которые должны оставаться за семью замками. И это — одна из них. Слишком личным был тот разговор. Слишком непонятными для Рыжего были тогда интонации Чжо. Рыжему тогда, если честно, глубоко насрать было на интонации, он летел в больницу, снося собой входную стеклянную дверь, спотыкаясь и загребая рукой по полу, чтоб увидеть, как Хэ Тяня на каталке провозят через те двери, куда теперь пускают только, блядь, родных. Брата и отца с мёртвыми глазами и мрачными рожами. То, что нужно, когда подыхаешь после операции. Он не подохнет, — судорожно исправляет себя Рыжий. Эта сука будет жить и отравлять существование Рыжего, иначе… иначе какой вообще, блядь, во всём этом смысл. — Я позвоню утром, — говорит Чжо уже на ходу. — Кстати, — он оборачивается у двери. — Трипу уже лучше, на днях его выписывают. Как твоя мать? — Заебись, — глухо отвечает Рыжий. — Помощь нужна? — Нет. Чжо долго смотрит, потом кивает — в третий раз — и выходит наружу. Там глубокая ночь, и, судя по звуку, опять шумит дождь. На третий день Хэ Тянь приходит в себя, и это начинается со стаканчика кофе. Рыжий охуевает, когда видит Чэна, который не проходит мимо, как раньше, бросив быстрый и мрачный взгляд на Рыжего, а меняет курс своего хода. Медленно, почти неохотно подходит к ряду жестких сидушек. Рыжий наблюдает за ним исподлобья, как псина из будки: не шевелится, только глаза движутся, следят за каждым движением. Бойцовая привычка. И первое, что он замечает: у Чэна в руках не один стаканчик кофе. Их два. Он останавливается там, где два дня назад стоял его батя, и Рыжий заёбанно переводит взгляд в сторону — мне дела до тебя нет. Проваливай. Проходит несколько долгих секунд, на них начинает коситься пожилая пара, сидящая в другой стороне комнаты ожидания. Медсестричка, недолюбливающая Рыжего, заинтересованно вытягивает шею из аквариума. Вчера у неё в мозгах что-то переклинило: она посреди ночи принесла ему свежий пряник и небольшую подушку под голову. Буркнула: смотрю на тебя, нерадивого, и у меня шея ныть начинает. Подложи хоть. А то сломаешься ещё на моей смене. Так и вышло, что Рыжий решил: она не так уж плоха. Чэн молча наклоняется и со стуком ставит один из стаканов кофе на чайный столик. Рыжий медленно переводит на него глаза. Кофе чёрный, горячий: судя по виду, только что налит. Пенка ещё не успела исчезнуть. Он поднимает вопросительный взгляд на Чэна, но тот не смотрит в ответ. Обходит стол и садится через две пустых сидушки от Рыжего. Если честно, в Рыжем нет никаких сил, чтобы искать подвох. Он молча протягивает руку и обхватывает горячий картон. В пизду всё. Они пьют кофе минут десять, молча глядя в разные стороны. А потом в комнату ожидания выходит врач. То, что Хэ Тянь пришёл в себя, стало известно ещё часов в пять, но когда Рыжий медленно (очень, блядь, слишком медленно) нажимает на ручку двери в новую палату мажорчика (уже не интенсивной терапии, уже обычную, для людей, которым придётся жить дальше), часы в комнате ожидания показывают около десяти вечера. Вообще-то, комната ожидания остаётся далеко за спиной. Рыжего проводят через долбаные вертящиеся двери, тихий шорох которых за три бесконечных дня он успел возненавидеть до зубного скрежета, заводят в какое-то отделение, изрешеченное ещё десятками дверей, на этот раз не вертящихся, и вымытое до слепящего сияния. Останавливают около двери с номером 19, говорят, что он может войти, и уходят. А Рыжий стоит, как лох, и понимает: нет. Ни хуя не может. Он стрессует, как последняя сука. Организм сплёвывает тихой, истерической паникой. Пальцы реально дрожат, они реально ледяные. Когда врач сказал, что Хэ Тяня переводят в обыкновенную палату, что Хэ Тянь пришёл в себя, Рыжий почувствовал себя так, как будто его шарахнули током. Сердце заебашило, как ненормальное. Он чуть не вывернул на себя картонный стаканчик с кофе, потому что руки — их ебашило тоже. А в следующий момент он схватил со стула мастерку и полетел в сторону выхода. Ему нужно было зайти к Пейджи, нужно было покормить Зефира. Ещё очень, очень много дел. Он не позвонил Чжо, они не обсудили планы Клетки на будущий месяц. Сука, он пришёл в себя, этот гондон будет жить. И Рыжий заметил, что мчался на автобусную остановку под проливным дождём, только когда остановился под прозрачным навесом и попытался отдышаться, сплёвывая воду. Теперь у него ощущения те же. Как будто бежал под дождём, и воды полон рот, и в нос натекло тоже. Сложно вдохнуть полной грудью. Дверь поддаётся легко, в палате темно, только — конечно же — на прикроватном столе горит очень, очень мутный ночник. После яркого коридора даже не сразу удаётся всё тут рассмотреть, но Рыжий, если честно, вообще не смотрит по сторонам. Потому что взгляд приковывается к Хэ Тяню, который лежит, закрыв глаза, и не двигается. У него руки сверху, на одеяле, и это выглядит так… по-болезненному. Так здоровые люди не должны лежать. У здоровых людей не торчат прозрачные трубки из тыльной стороны ладони. У здоровых людей не настолько бледная рожа. Рыжий делает бесшумный шаг вперёд, закрывает за собой дверь, словно боится запустить сюда слишком много света, словно свет может ранить Хэ Тяня. Какой же бред. Рыжий молча зависает, застывает посреди палаты и не может глаз оторвать от этих дурацких трубок, этих дурацких аппаратов возле него. Они не пищат, как в фильмах, они не отсчитывают удары его сердца, но что-то там мигает, что-то еле слышно гудит. Рыжий, блин, ненавидит больницы. Ровно до того момента, как Хэ Тянь шевелится. Поворачивает голову. И Рыжий таращится на него, как будто пытается понять, что перед ним за перец. Как будто видит его впервые. Как будто этот нож в живот взял да вывернул Хэ Тяня наизнанку. Как будто он сейчас нахмурит свои смешливые брови и спросит: хули тебе тут надо? Чего припёрся? Я тебя вообще видеть больше не желаю с такими загонами. И хуже всего — стоять, ждать своего ебучего приговора, как подсудимый. Ждать: что он скажет, потому что смотрит Хэ Тянь, вроде, осмысленно. Вроде, даже, узнаёт его. Но в темноте хер разберёшь, что там у него в глазах творится. Приходится сделать шаг вперёд. И ещё шаг. И ещё. Войти в мягкое облако света от ночника. Подумать больно: глаза у этой скотины по-прежнему блядские. Бездонные шлюшьи омуты, мать их… — Мне… обязательно получать в рожу каждый раз, чтоб ты меня по имени называл? — хрипло произносит он, едва разлепляя губы. Сука… Рыжий судорожно смеётся, хотя ему почти не смешно. Если честно, с какого-то хера прямо сейчас ему хочется плакать. Хэ Тянь ловит эту пародию на улыбку и останавливает на ней взгляд. Улыбается в ответ. Морщины сбегают с уголков глаз. — Ты придурок, — беспомощно говорит Рыжий, качая головой. — Ты полный придурок, мажорчик. — Иди сюда. Рыжий делает ещё шаг вперёд, и теперь может протянуть руку, коснуться его бедра. Или покрывала. Или кончиков пальцев. Коснуться его. Но не касается. Ему, блин, страшно. — Ближе, — шепчет Хэ Тянь. Это выглядит настолько наигранно, что Рыжий нервно фыркает: — Только не надо щас делать вид, что ты вот-вот сдохнешь, не прокатит. Тебя уже откачали, всё. Теперь у тебя впереди целая жизнь, понял? — Ого, — так же шёпотом отвечает Хэ Тянь. — Какой ты жизнеутверждающий. Рыжий как-то не в тему жмёт плечом. Заставляет себя отвести взгляд, оглядывается. Тут тоже плазма висит, как у Пейджи. Палата немного больше, окно немного шире. Но, по сути, тот же ковролин и те же кремовые стены. — Чэн сказал, что ты был тут всё это время. — Заходил пару раз, — бросает Рыжий. Он чувствует, как краснеет, как буквально заливается горячим румянцем. Ему до пиздеца стыдно, и он объяснить этот стыд не может, потому что сам не понимает, что это за херь такая. — М-м, — протягивает Хэ Тянь. — Ясно. У него хрипит горло. Рыжего слегка дерёт этим голосом, как иголкой по спине. Он хочет сказать какую-то хрень, по типу: я соскучился. Хорошо, что ты не сдох. Здорово, что тебя подлатали. Но всё, что делает Рыжий, — вслушивается в голос Хэ Тяня и держит лицо. — А как Пейджи? — Завтра ей сделают МРТ. — С ней хорошо обращаются? — Да. Она хорошо выглядит. Передавала тебе привет. — Спасибо. — Ага. Не за что. А потом Хэ Тянь приподнимает руку и касается пальцами разбитых костяшек Рыжего. Кожа у мажорчика прохладная, но Рыжий не отшатывается, не шарахается в сторону. Только ноздри раздувает в шумном выдохе. Его окатывает целым муравейником мурашек, ему кажется, что Хэ Тянь не прикасался к нему несколько месяцев, что это снова, как в первый раз, обожжет ядовитой крапивой. Но это не жжёт. Точнее: не так, как крапива. — Я рад, что ты здесь. Рыжий облизывает губы, опускает голову. Смотрит на их руки. Хэ Тянь проскальзывает указательным пальцем между его пальцами, смотрит спокойно, не вычисляет реакцию, как раньше. Просто смотрит, и веки у него тяжелые. А Рыжий чувствует это прикосновение к своей ладони, обхватывает его палец в ответ — еле-еле — и думает: блядь, он же пришёл в себя несколько часов назад. Наверно, ему суперхерово. А ещё… наверно, ему больно. А ещё он наверняка обдолбан всевозможными обезболами и прочим синтетическим дерьмищем, от которого ещё долго в горле стоит тяжелый ком тошноты. И башка дурная. Хотя у этого полоумного всегда дурная башка. — Если ты ещё хотя бы раз вот так швырнёшься в потасовку, — говорит Рыжий, не глядя ему в лицо, но и палец не выпуская, — я тебя урою своими руками. — Звучит многообещающе. Малахольный. Но сейчас Рыжему максимально не смешно. Он мрачно поднимает голову и всматривается в бледное лицо. Улыбка уходит — почти жаль её терять. Хэ Тянь спрашивает очень серьёзно: — Испугался? И Рыжий отворачивается. — Пф-ф. — Эй, — мажорчик тянет его за пальцы. — Извини. — Да господи… — Извини, но я не дам тебя в обиду. Никому. Рыжий затыкается. Упрямо смотрит в сторону, сжимая челюсть. Он смотрит на закрытые жалюзи и скрежещет боковыми зубами. Хочет сказать: ты дурак. Ты, блин, такой дебил. Мне не нужна твоя защита. Ты себя защищать научись. А потом вспоминает ледяной взгляд его отца, мёртвые глаза Чэна, и понимает: что тут ни скажешь, это не сработает. Он всё равно сделает так, как посчитает нужным. И это именно та черта Хэ Тяня, которая вводит Рыжего одновременно в состояние бешенства и состояние ударенного по голове человека, понявшего, что за ним только что захлопнулась тяжелая крышка здоровенной железной клетки. Назад не свернёшь. Сзади больше ничего нет. И Хэ Тянь неожиданно оказывается тем чуваком, который берет тебя за шкирку, отводит на десять шагов в сторону и тычет тебя рожей: смотри, мол. Смотри внимательно. Клетка закрылась за тобой, а не перед тобой. Ты теперь на свободе, мудила. Научись с этим жить. А Рыжему так сложно учиться. Он опять фыркает, получается горько. Потом говорит, и это удивляет даже его самого: — Батя твой будет против. Он, кстати, просто душка, отвечаю. Лицо Хэ Тяня каменеет. — Значит, он реально тебя видел, — глухо говорит он. — Я думал, Чэн соврал. Рыжий пожимает плечами. Выпускает прохладную руку, разминает свою шею. Хэ Тянь тут же стискивает пальцами покрывало. — И что он сказал? — Ничего. Ему и не надо было. Ты знал, что он крышует Клетку? — Нет. — Ну… он крышует Клетку. Хэ Тянь тяжело вздыхает и тут же морщится, тихо шипит сквозь зубы. Рыжий тоже зачем-то застывает, словно от его собственных телодвижений больнее становится мажорчику. Но тот только качает головой: — С отцом я разберусь. — Ага, я уже понял, как ты с проблемами разбираешься. Лучше не надо. — Он не проблема, он… — Хэ Тянь прикрывает глаза. — Он очень долгая история, которую давно пора решить. И звучит так, как будто мажорчик действительно много думал об этом. Действительно собирался что-то решить со своим отцом. Становится аномально интересно, что именно сподвигло его на эти мысли. Раньше он и думать об этом не хотел, разве нет? О том, чтоб поговорить с отцом, чтоб прийти с ним к какому-то… компромиссу. Рыжий слабо себе представляет компромисс с человеком, который может смотреть так, как смотрит мистер Хэ. В мозг почему-то намертво впились его отутюженные брюки и два ряда пуговиц на кашемировом пальто. Почему-то именно эти стрелки и пуговицы вызывают в диафрагме холодный ком дискомфорта. — Он прилетел через десять часов после того, как тебя прооперировали, — зачем-то говорит Рыжий. — Если чё. Ему типа не насрать. — Не защищай его, — устало говорит Хэ Тянь. — Просто наблюдение. Ну. Мой бы, наверно… лады, забей. Хэ Тянь очень долго смотрит Рыжему в лицо, потом опять растягивает губы в улыбке. — Всё будет хорошо, — тихо говорит он. И добавляет на манер Рыжего: — Отвечаю тебе. И Рыжий, закатывая глаза, верит: теперь всё в натуре будет хорошо. Потому что всё это дерьмо не может повлечь за собой дерьмо ещё большее. Мир устроен для всех очень по-разному, но не настолько уж он хуёв. В голову почему-то лезет сегодняшний кофе, принесённый Чэном, и снова: мир не настолько хуёв. В нём есть ёбаные просветы. И это, блядь, прекрасно. А ещё… у Хэ Тяня закрываются глаза. Он усиленно держит их открытыми, смотрит на Рыжего, но видно, как медленно моргает и как тяжко ему даётся каждый раз открывать их снова. Рыжий прочищает горло, отходит на шаг. С грюком волочет кресло, пододвинутое к стене, по полу. Резко ставит возле кровати и так же резко садится. Подаётся вперёд, так, чтоб их лица были на одном уровне. Говорит: — Спи. — Я не хочу. — Ты мне пиздишь, — злится Рыжий. И повторяет сквозь зубы: — спи. Япобудутут. — Что-что? Не расслышал. Сволочь. — Я побуду здесь, — выцеживает он, сверля взглядом провод капельницы, по которому медленно скользят прозрачные гранулы. — Отдохни. Я ж вижу, тебя рубит. — Это из-за лекарств. — Хэ Тянь прикрывает глаза, но через секунду уставляется снова. — Только сделай мне одно одолжение, хорошо? Рыжий молча смотрит, вопросительно приподняв брови. Он чуть не ляпает: что угодно. Я сделаю что угодно, потому что тебя из-за меня типа ножом пырнули, а это, знаешь ли… — Напомни, как меня зовут? Рыжий зависает. Ему на секунду делается очень стрёмно, он на секунду думает о Пейджи, которая забывает, где висят ключи и где стоят чашки. Но потом до него доходит. Он морщится: — Ты совсем уже, что ли? — Нет, — сонно улыбается мажорчик. — Давай. Это же не сложно. — Хэ Тянь. От его взгляда становится горячо. Он застывает, как застыл тогда, когда позволял Рыжему себя целовать. Пробовать его рот, его язык. Прикасаться к губам. Как человек, который попробовал очень вкусное блюдо. Зрачки, и без того широкие, разъезжаются в полную радужку. — Ещё, — беззвучно просит он, не моргая. Рыжий отвечает так же — беззвучно. Как под гипнозом. — Хэ Тянь. И, оказывается, это пиздец, как просто. Охуительно элементарно — называть его по имени. Потому, наверно, что этого имени было слишком много в его голове последние… пару тысяч лет. — Ещё разок. — Заткни уже свой рот, Хэ Тянь, — палит сиплым сарказмом Рыжий, но мажорчик всё равно балдеет. Он в полном кайфе. И Рыжий тоже чувствует, как в желудке горячо крутит судорогой, которая ещё не успела разорваться болью, которая просто сжала и отпустила. И стало отчего-то легче дышать.

конец