За гранью безумного

Зубы больно впивались в губу, и Амелии в который раз подумалось, что все это было плохой затеей. Два чуть ухмыляющихся лица с виду так похожи, но в то же время такие разные. Они смотрели на нее, и в этом взгляде ей виделось презрение к ней. Девушка корила себя за свою самонадеянность, но отступать было поздно: мосты сожжены. Она пыталась быть строгой, но в душе чувствовала лишь страх. Что за глупая идея открыть эту чертову психбольницу, лишь прочитав пару книг и насмотревшись на то, как лечат другие? — В этом крыле палаты пока пустые, но мы надеемся, что после нескольких удачных излечений пациенты у нас появятся. Мы все должны ставить в качестве своей наиважнейшей цели помощь нашим больным, а в качестве задач — тщательную работу с ними, индивидуальный подход к каждому, открытость, дружелюбие, профессионализм. «Профессионализм...» — Амелия услышала язвительный шепот за спиной, и ей стало противно. Она вновь почувствовала себя наглой выскочкой, которая залезла туда, куда ей не следовало. Стерпеть или развернуться и высказать все, что она думает о тактичности? — Ну и что, что у меня нет медицинского образования? — Ну вот, как обычно, язык работает куда быстрее, чем голова. Это было так типично для нее, что сохраняя на лице выражение негодования, внутри она сморщилась от презрения к себе, такой несдержанной и слишком юной для управления психиатрической клиникой, и почувствовала резкий стыд за свои действия и слова. — Будете кичиться тем, что пять лет проспали на университетских партах? Думаете, сильно лучше меня разбираетесь в медицине? — Остановиться девушка уже не могла, поэтому продолжала свою тираду, с вызовом глядя на своих новоявленных коллег, которые, к ее сожалению, были близнецами, что делало невозможным обратиться к одному — Амелия не различала их. — Успокойся, мы и не думаем на тебя нападать, — усмехнулся один из них. — И мы признаем твое главенство в этой клинике… — Говори за себя, — фыркнул второй. Амелия отметила для себя, что его голос был каким-то неприятным: то ли слишком надменный, то ли слова, что он произносил были настолько обидны для нее, что ей неосознанно не нравился его баритон. — Окей, я признаю. — Согласился первый брат, и, снисходительно улыбнувшись, добавил: - И не стоит разговаривать, как сорокалетняя главврачиха, муштрующая зеленых студентов. Думаю, в таком небольшом коллективе, — он оглядел коридор, в котором стояли все три работника новой больницы: он сам, его брат и их новая начальница, Амелия, — в таком небольшом коллективе нам стоит стать друзьями. Сердце Амелии слегка оттаяло и даже усмирило темп. Это было именно то, что ей нужно было услышать, она прониклась благодарностью к тому, кто усмирил ее волнение за пару предложений и широко улыбнулась, наконец чувствуя, что впервые за сегодняшний день ощущает себя комфортно. — Спасибо, — сказала она, отведя глаза в сторону от смущения. — Спасибо за поддержку… Извините, как Ваше имя? — Вот, она опять все испортила, забыв на такой хорошей ноте имя своего работника. Н-да, ее неопытность и рассеянность светила во все щели. — Томас, — снова улыбнулся он, бросив укоряющий взгляд на брата, который старательно показывал, как скучно ему находиться в этом коридоре и слушать какие-то телячьи нежности. — И «на ты», пожалуйста. Все же, мы теперь если не друзья, то хотя бы приятели. «Эх, такому таланту бы в психологи, а не в психиатры» — подумала Амелия. Такой спокойный, размеренный, он, казалось, был олицетворением уюта. Ему хотелось открыться, выпить с ним чашку чая, а может и не одну, и рассказать обо всем, что мучит и тревожит. — Томас… — эхом повторила она и, постояв несколько секунд, пошла дальше, бросив на ходу: — Пройдемте со мной, осталась последнее место, которое я хотела бы вам показать. Дверь, завешенную мятными шторками Амелия решила оставить «на десерт». Сейчас, как посчитала она, было самое время ее показать, тем более, что со всей остальной психбольницей в общих чертах она уже успела познакомить своих коллег. — Раз уж мы заговорили о дружеских отношениях, — улыбнулась она, еще больше смущаясь и чувствуя холодок в сердце, вызванный робостью, — то эта комната, надеюсь, послужит прекрасным их началом. Вуаля, ординаторская! — торжественно закончила она, распахивая дверь. — Тут чай, кофе, — скороговоркой заговорила она, не желая, чтобы ее кто-либо прервал. — Вот здесь печенье и вафельные трубочки к чаю, я, признаться, без ума от них. А вы? — не давая возможности ответить на ее вопрос она тут же продолжила: — Диван, кресла, телевизора еще нет, но на неделе обещают доставить и установить. Вам какой чай? Зеленый, черный, травяной? — Черный, одна ложка сахара, — бросил второй брат. Как же его зовут? То ли Джеймс, то ли Джон… В памяти Амелии осталась лишь первая «джи», такая же эксцентричная и агрессивная, как он сам. «Джи», как она окрестила его для себя до выяснения его имени, вольготно расселся на диване, закинув ногу на ногу и нахально-насмешливо глядел на нее. — То же, — ответил Томас, повременив пару секунд, и, последовав примеру брата, осторожно сел на ближайшее кресло. Наступила напряженная тишина. Кипел чайник, тикали, отсчитывая секунды вечности, часы, и Амелия, пусть и понимала, что что-то стоит сказать, не могла найти у себя в мозгу ни одной темы, которая не выглядела бы слишком навязчиво и была бы интересной. Потихоньку взглянув на братьев, она увидела, что между ними идет молчаливый диалог. «Джи» сидел, скрестив руки на груди и делал вид, что его страшно увлекает движение часовой стрелки, а Томас укоряюще смотрел на него, надеясь на отклик. Амелия почувствовала себя лишней. Она заварила чай: два черных и один зеленый, для себя, положила в две кружки по ложке сахара, и принесла кружки к столу. Каждый взял себе по чашке, но положение не изменилось. По-прежнему в ординаторской стояла гробовая тишина, и девушка подумала, что, наверное, стоит оставить братьев наедине: им явно хотелось что-то обсудить, а она… она просто мешала. Но перед этим надо было сделать последний штрих. Амелия взяла с полочки 6 довольно тонких непрозрачных папок и разложила их на столе. — Истории болезней всех пациентов, которые сейчас обследуются у нас, — коротко прокомментировала она. — Выбирайте, каждому по две, — добавила она. Томас неуверенно протянул руку к папкам и взял две, находящиеся ближе всего к нему, затем, не раскрывая их, положил себе на колени и погрузился в рассматривание своей кружки с чаем. «Джи» не спешил. Амелия, немного подумав, хорошо ли ей, как директору выбирать, а не забирать последнее, медленно взяла одну, тоже не решившись ее раскрыть. «Джи» сидел с таким невозмутимым видом, словно собирался игнорировать эти папки сколько угодно, потом посмотрел на Амелию, сидевшую как на иголках и прижимавшую папку к себе, в очередной раз презрительно фыркнул и нехотя забрал две, оставив последнюю своей начальнице. Та, едва сдержавшись, чтобы не выдохнуть от более или менее разрядившейся обстановки, быстро схватила последнюю, и, пробормотав что-то вроде: «Мне нужно бежать, нужно позвонить о доставке медикаментов», вышла из ординаторской, по-прежнему прижимая папки к себе и оставив братьев в одиночестве. Пару секунд после ее ухода тишина продолжалась, но «Джи» внезапно выпрямился и произнес быстро и отрывисто: — И ты собираешься оставаться здесь работать? — Почему бы и нет? — ответил Томас, посмотрев прямо на брата. — Очень даже милая больница, неплохо обустроенная, чудесный и милый персонал, тебе так не кажется? — Персонал… — раздраженно протянул он, — ты, я да эта мелкая самоучка. Она младше меня года на четыре, ей максимум девятнадцать. Эта психбольница… куда смотрят власти, почему тут главврачом работает вообще мелкая девчушка без образования? — У нее хотя бы есть немного опыта, — неуверенно протянул Томас. — Вдобавок, сейчас не так уж и много больниц нуждаются во врачах, только что вышедших из университета, и эта — с самым большим окладом. Успокойся, ты заработаешь на обучение здесь быстрее, чем где-либо, и уйдешь из медицины в свою юриспруденцию. — Том, чтобы заработать на обучение, мне тут еще как минимум месяцев шесть работать. Да за это время я и эта моя необразованная начальница всех больных до конца перекалечим. Ты тут единственный, кто хоть немного смыслишь в медицине и психиатрии, — распалялся «Джи». — Джей, ты тоже проучился шесть лет в медицинском, я уверен, что твоих знаний хватит для того, чтобы попытаться. Не думаю, что ты разбираешься в психиатрии сильно хуже меня. — Перестань нести бред! — Джейкоб с грохотом поставил кружку на стол и начал скручивать недавно взятые папки. — То, что я прогуливал половину пар, а вторую половину спал, ничего не дало мне в моем образовании. Да у меня сессии сданы только из-за отца, ты же сам знаешь, что у меня единственная цель была — чтобы меня выгнали из этого чертового универа! Но нет же, эти профессора ставили мне зачеты из-за папочки, думали, может у меня гены его проявятся, а отец и сам хорош, думает, что медицина — единственное дело, которым могут заниматься его сыновья, а мои интересы он и в грош не ставит, тьфу! — Вдох-выдох, во время сна мозг тоже запоминает информацию и откладывает ее в подкорку, — сверкнул глазами Томас, усмехаясь. — Твои шуточки и улыбки по любому поводу давно уже сидят в печенках, — Джейкоб вскочил с дивана и зашагал по комнате, едва не срываясь на крик. — Эта больница, вся эта больница — бред, я не собираюсь тут работать. Я испорчу пациентам все остатки психики, и не смогу им помочь никоим образом, ты понимаешь? Через некоторое время их переведут в другую больницу, как безнадежных психов, и какой-то нормальный, образованный, опытный врач откроет историю болезни, — он потряс одной из папок перед лицом брата, — и скажет: «О боже, кто мог так бездарно и бездумно лечить его или ее? Да он ей или ему всю жизнь испортил». Ну, а больные ничего плохого обо мне не подумают — к тому времени сознание их полностью помутнится, с такими-то горе-врачами. Затем слухи о моем бездарном лечении дойдут до папочки, ну, а он меня из-под земли достанет, и буду я до конца дней своих растить в его лаборатории в пробирках раковые клетки. Чудная перспектива, не правда ли? — Эх, а я-то думал, что ты заботишься о больных, оберегаешь их от своего лечения, а оказывается ты все опять на себя переводишь, о себе думаешь. А то я удивился, вдруг в тебе альтруизм проснулся? — засмеялся Томас. — Да отстань ты! — В ярости крикнул Джейкоб. — От тебя ничего дельного, кроме бесконечных шуток и фраз «успокойся» не дождаться. Бесишь! — воскликнул он, разгневанно хлопнув дверью, и застучали каблуки его туфлей по коридору, быстро удаляясь от ординаторской.