Mein Herz brennt

      – Ну что ты хнычешь? – Тихим голосом произнесла, глядя на некогда единственного человека в поместье, которому могла доверять. – Что ты ревёшь, я тебя спрашиваю?! – Уже громче повторила вопрос, дожидаясь момента, когда Иван прекратит содрогаться в рыданиях и наконец решится посмотреть на меня.       Я ведь жалела тебя, Ванюша... Ещё с того самого момента, когда мой покойный супруг накинулся на тебя в день нашего с ним венчания. Ты мне таким несчастным из-за своей немоты показался, что не могла позволить Салтыкову довести "наказание" до конца. А глаза твои были такие, такие... такие... преданные, что в преданности можно было смело не сомневаться, потому и выбрала в качестве своего слуги и того, кто будет каждый вечер отвозить меня на свидания с возлюбленным.       Я ведь доверяла тебе, Ванюша... Лишь тебе, кучеру, дозволено было являться в мои покои, лишь тебе могла выплакаться, рассказать всё, что на душе творится и быть уверенной в том, что никто никогда не узнает и слова из тех, которые произнесу. Только ты мог помочь подстроить гибель своего барина и представить её в качестве несчастного случая. Только ты, наверное, не осуждал меня за это. Он ведь убить меня хотел, Ванюша. Или того хуже, в монастырь отправить – туда, откуда меня против воли вырвали. Что ж никто не захотел оставить безумную в покое и уединении? Денег хотели, а теперь от меня и избавиться можно? Ну уж нет, я ни за что не вернусь больше туда, где с человеком обращаются как со зверем диким. Святыми себя называют, а надо мной издевались и мать мою не жалели. Где же был их хвалёный Господь в ту самую минуту, когда её на цепь да в подвал грязный бросили? Где он был, когда она остаток жизни своей там проводила, теряя всё человеческое? Нет его просто, Ваня, а за маменьку заступиться некому было, хоть напоследок она смогла за себя отомстить, я же себя в оковы заковать никому не позволю, и сыну своему тоже навредить не дам, а ты... Ты мне в этом поможешь, я это точно знаю.       Я ведь любила тебя, Ванюша... Ты один никогда меня ни о чём не просил и никогда ничего не требовал. Всем от меня было что-то нужно: денег, вольную, баб, на венчанье благословить, письмо... Тебе же ничего не требовалось, хотя сделал для меня, пожалуй, больше всех остальных. Ты один меня всегда жалел, лишь твоё успокаивающее поглаживание действовало на меня лучше сотни утешительных фраз, которые я от той же Авдотьи слышала. Никто меня не понимал, кроме тебя, да и не поймёт уж больше.       – Я тебе эту девку в служанки дала, – наконец заставила себя нарушить тишину, завидев обращённый ко мне взгляд. Столько злобы в нём сейчас, что с трудом узнаю в этом дураке своего Ивана. – Ты же сам её не хотел, помнишь? Ко мне приходил в день Троицы, белугой ревел, а я успокаивала и милость свою к тебе объяснила. Угождать тебе она должна была, ноги мыть, бельё стирать, да всё, что угодно делать! Ты не должен был любить её, – подошла к столу, взяла с него хлыст, и вновь встала напротив кучера. – Ты ведь меня любил, Ванюша, я это знаю, иначе так доверять не стала бы, – губы растянулись в усмешке, – а ты предал меня, девку крепостную выше и дороже меня поставил. Говорил, сердца у меня нет? А у тебя оно есть? Что ты позволил ей себя слабаком таким сделать? Нужно ведь было всего-ничего, поступить с ней так, как поступают с провинившимися слугами, – замахнувшись, нанесла кучеру первый удар. – Наказать. Любовь, она ведь всё стерпит, да? – Ещё удар. – И побои твои тоже. Разве это так сложно? – Ещё удар. – Больно? Может и так, зато живая б осталась. – Ещё удар. – Авдотья дочь свою не пожалела, а ты перед чужой девкой не смог себя в руки взять. – И ещё. – Впрочем, она такая же, тоже силёнок не хватило. – Снова удар. – А ведь небось раньше смеялась над тобой, да? Когда язык на месте был? – С трудом подавила в себе порыв рассмеяться, после чего отбросила хлыст в сторону и, подойдя ближе, опустилась на колени, протягивая руки к лицу Ивана, дабы силой заставить его смотреть на себя. – Что, пуще прежнего меня ненавидишь теперь, да? Но за что, Ванюша? Сам же виноват. Все вы только и знаете, что смотреть на меня вот так, причитать да в сумашествии и бессердечности обвинять, а ведь сами меня такой сделали. Виновата я разве, что пока не накажешь, никто здесь работать не хочет? Что предают все, кому милость свою и доброту даровала? Что за тебя, как ни за кого другого, в надежде спастись хваталась, а ты взял и в сторону меня отбросил? – Оттолкнула от себя вмиг ставшее опостылевшим лицо, поднимаясь с колен. – Никому не верю теперь, кроме себя, никому. Тебя же убить мало, дурак, да рука не подымается, а ведь я и любимого своего не пожалела, – усмехнулась, – тут сидеть будешь, пока ошибок совершённых не признаешь и прощения не попросишь.       А ты раскаешься, Ванюша, потому что не нужен больше никому, кроме меня.