Mein Herz brennt

      Удар, ещё один, ещё и ещё... Хлыст, словно калёным железом, жжёт тело. А ещё страшнее жгут ваши глаза - безумные, почерневшие, злые... Перед глазами то и дело встаёт жуткий оскал в те минуты, когда всё свершилось. Как у зверя дикого...       В чём я виноват, барыня? Ведь не моя вина, что приглянулся вам тогда, в день вашего венчания... Не моя вина, что немым сделался, увечным... Сколько раз мне приходило в голову, что не будь моего увечья, не сжалились бы Вы надо мной да не наделили своей любовью. Я бы и не знал тогда, что вы можете любить... Все дворовые в вас статую ледяную видели, а я с первого дня узнал, что такое ваша ласка, робкое тепло вашей души. А ведь лучше бы мне и не знать этого... Я бы и сейчас, верно, меньше страдал, будь вы и для меня ледяным истуканом.       Говорят, легче никогда не иметь, чем однажды потерять. Я знаю, каково это... Был и у меня когда-то дар речи, да горе отняло. Была у меня любовь, да на моих глазах дважды погибла. Так и у вас, барыня, было сердце, да утонуло в безумии, словно в чёрном болоте. Лучше бы его у вас и вовсе не было! Все ведь так и думают. Одному мне несчастье выпало узнать, что было оно...       Чем я заслужил любви Вашей, барыня? Теперь я один на этом свете остался, кто знает, какая жуткая кара настигает того, к кому ваше сердце потянется. Тот, другой, лежит на дне болотном и уже никому не сможет рассказать этого. А я в живых остался, помилованный вашим безумием... Тяжкий крест на мне лежит, да уже не скинешь. Я ведь и по своей воле, и против неё повязан с вами одними грехами до конца дней моих. Отчего Господь не дал мне сил не впасть в самый страшный мой грех? Отчего позволил мне... полюбить вас?       Я давно уж не ведал, что такое ласка. Не знаю даже, жив ли кто ещё из моей семьи. Матушка горько рыдала, когда меня ещё мальчишкой забрали к себе в услужение Салтыковы. Каково ей было терять одно дитя за другим? С тех пор я ни от кого и слова доброго не слышал, всё насмешки да затрещины. Кто жалел, кто смеялся надо мной... Разве о жалости я просил у Бога, каждый вечер молясь перед сном? Больше всего на свете мне хотелось победить свой недуг и зажить как все, забыть, что такое насмешки и косые взгляды, тычки пальцами в спину, жалость и сострадание. Я молился не губами - сердцем... Слышал ли меня Господь? Верно, слышал, мы ведь душой обращаемся к Нему с молитвами. А дар речи ко мне так и не вернулся. Видно, за будущие мои грехи я был наказан...       Вы подарили мне то, о чём я почти забыл... В последний раз меня так нежно касалась материнская рука, провожая в путь далёкий. Я и помыслить не мог, что простого мужика может вот так коснуться барская любовь... Кабы кто сказал, ни за что бы не поверил, что однажды на меня с любовью взглянут такие прекрасные глаза - светлые, нежные, ласковые... Помните, барыня, как я стоял перед вами на коленях и боялся поднять голову, а вы приласкали меня, заглянули в глаза и пообещали, что отныне я буду служить лишь вам? Тогда-то я и сам понял, что служить более не смогу никому...       Я знал, что мне более не на что надеяться. Да и не смел: слыханное ли дело для крепостного такой дерзости желать? Мне ведь больше ничего и не нужно было, кроме как видеть вас счастливой. Ради этого я сделал бы всё, чего пожелаете... Оттого и вёз к нему, ибо знал, что делаю вашу горькую жизнь счастливее. Будь мы равны, никому бы вас не отдал... Но я родился рабом, рабом и умру, а потому удел мой - служить верой и правдой тому, кто милостью своей осчастливит. И я служил вам, барыня... Служил и доныне, готовый покрывать все грехи ваши. Я ведь и вправду верил, что вы в них не виноваты...       Я знал, что такое душевная хворь. От горячки легче излечиться, чем душу спасти... Моя маленькая сестрёнка страдала падучей. Я делал всё, что мог, пытался облегчить её страдания и был с ней каждую минуту, когда ей вновь делалось дурно. Я защищал её от злостных насмешек, от жестокости крестьянских ребятишек, кидавших камни ей в спину и звавших её бесноватой. Я любил её всем сердцем и готов был наказать любого, кто хоть пальцем тронет её, хоть слово грубое скажет... В глубине души я верил, что вместе нам однажды удастся одолеть её недуг. Но он оказался сильнее... Матушка держала сестру в избе, и она всегда дожидалась нас к вечеру. Она умела различать мои шаги на слух и всегда знала, когда я приближаюсь, и ждала, чтобы выскочить мне навстречу и крепко обнять за шею. Я подхватывал её на руки и долго-долго кружил, забавлял, качал в объятиях...       А однажды я вернулся домой, но никто не выбежал мне навстречу. Я боялся войти в избу и увидеть то, что было моим наибольшим страхом. Я боялся переступить порог и подойти к печи, боялся поднять глаза и увидеть, как свесилась вниз худая, беспомощная ручонка. И всё-таки я переступил, и подошёл, и увидел... Сколько я видел после мёртвых своей смертью и убиенных вами, а ничего не видел страшнее, чем её посиневшее личико с пеной на губах. Как я боялся посмотреть на неё, так и потом боялся отвести взгляд и больше никогда её не увидеть, свою Дарьюшку... Последним, что я произнёс вслух, было её имя...       Я был уверен, что никогда и никого не смогу полюбить так крепко, как её. Трое суток я не желал расстаться с её безжизненным, высохшим тельцем. Я прижимал её к груди и рыдал навзрыд. Когда за мной пришли с кнутом, я не чувствовал ударов, лишь крепче вцепился в тело сестры и голосил сквозь слёзы, не разбирая, кто передо мной стоит и зачем. Знал же, что отпущу и больше не увижу...       Как же горько было слышать, барыня, те слова, что бросали вам в спину и в лицо. Разве есть вина человека в том, что он родится больным? За какие грехи Господь покарал тяжкой хворью безвинного младенца? За родителей, за прародителей - не за свои ведь. Я нем и неграмотен, я не мог ни сказать, ни написать им об этом... Оттого и делал всё, чтобы защитить вас. Укрывал от всего дурного, помогал избавиться от следов вашего безумия, будь то хоть разбитая чашка, хоть тело человеческое. Вы не ведаете, что творите, не ваша душа этого желала, а зверь, что поселился в ней. И имя ему - безумие. Я не мог позволить, чтобы жизнь отняла вас у меня так же, как отняла сестру. Костьми готов был лечь, а вас в обиду ни за что бы не дал. Всё, что нужно Вашей измученной душе, это любовь... Любовь, которой он обделил вас. Любовь, на которую я не имел права... Любовь, ради которой я с тех пор жил и дышал.       А потом был Троицын день. Не сердце в вас говорило - безумие, когда вы сосватали мне в жёны её... Я никогда не смел надеяться на нечто большее, чем ваше благоволение и доверие - это было для меня наивысшим благом, о котором иные и мечтать не осмелятся. Но и предать вас не мог, знал, что никого не полюблю так, как вас... Вы ведь тоже это знали, верно? За что же вы со мной так? Я ведь просил, умолял, как мог, и вы научились слышать в моём мычании слова, которых я не могу произнести. А главного так и не поняли...       Мне осталось лишь смириться с Вашей волей. Человек я незлобивый и покладистый, и с женой воевать не собирался. Коль уж не смогу полюбить её, так почему бы не стать ей хорошим другом? Она боялась меня, шарахалась, как лесной зверёк. День за днём я пытался приручить её пугливое сердечко, как прикармливают птицу с руки. Она ведь пуганая уже была... пуганая Вашим безумием. Как бы я хотел заговорить, чтобы рассказать ей, что вас надобно не бояться, а простить за то, в чём вы сами себя не помните... Как хотел успокоить её, позаботиться о ней... Я не винил вас в том, что вы отняли у неё язык, но чувствовал свою вину перед ней. Коль уж вам в силу недуга не понять, что вы натворили, я хотел загладить вашу вину и сделать Фёклу хоть сколько-нибудь счастливой. Понемногу у меня стало получаться, и она привязалась ко мне... Мы, оба хлебнувшие горя, онемевшие, но не утратившие сердце, потянулись друг к другу, научились без слов открывать друг другу свою душу... Мало-помалу я перестал видеть в ней живой укор за ваши грехи, и она стала мне попросту близким человеком. И моё сердце раскрылось перед ней, впустило любовь, за которую нам обоим не нужно было испытывать стыда - мы ведь были супругами перед Богом и людьми, и не было ничего дурного в нашей любви. Иные венчанные всю жизнь проживают и ненавидят друг друга, а мы смогли полюбить...       Я совсем забыл, что грешен, окрылённый своим недолгим счастьем. Забыл, что грехи у нас с вами одни на двоих... И пусть они совершены в бреду, когда затуманенный разум ваш молчал, они по-прежнему страшны, и отвечать за них придётся нам обоим. Я знал это, я готов был понести это наказание... Но в чём была виновата она? Чем провинилась моя несчастная супруга? Лишь тем, что слишком сильно любила меня? Верно, вам было невыносимо видеть такую сильную любовь, что не дрогнет и под страхом смерти. За что ж вы убили мою жену вместо меня?       Вы думали, что лишили её сердца... Той кровавой пташки, что лежит у моих ног и ещё трепещет, не может расстаться с ужасом, что ей пришлось пережить. Неправда ваша, барыня... Её душа обретёт покой в Раю, который она заслужила за все свои мучения. В жизни ведь дурного никому не сделала её доброта навечно останется при ней. А ваша душа уже мертва. И сердце в груди вашей погибло... Их убило безумие. Лютый зверь, поселившийся в вас, съел их дочиста. Мне выпало счастье ещё застать их живыми... А теперь от них ничего не осталось. И моя душа, израненная и окровавленная, медленно умирает вслед за вашей...