без кислорода

Осень в Питере была в самом разгаре, но сегодня, на удивление, было теплее обычного. Порывистый ветер стих и пасмурное небо немного прояснилось, открывая глазам прохожих завораживающее ночное сияние звезд. Уличные фонари, вдоль вымощенных плиткой дорожек, отбрасывали яркие тени и окрашивали все вокруг в тёмно-желтый цвет. Романтика ночного города буквально витала в воздухе, заставляя людей задержаться на улице подольше и насладиться этим мгновением. Не каждый день в северной столице можно застать такую теплую погоду. На Петровской набережной уже было не многолюдно. Несколько влюбленных парочек, держащихся за руки попались навстречу Антону и его спутнику. Молодые люди молча шли уже около пятнадцати минут, не прерывая повисшую между ними тишину. Парень засунул руки в карманы куртки и вжал голову в плечи, будто показывая всем своим видом, что не настроен изливать душу. Ему не хотелось начинать разговор, тем более о том, что так сильно мешало жить последние дни. Мужчина же, спокойно шагая рядом в своем черном пальто нараспашку, не хотел торопить своего спутника, но это молчание начинало его порядком бесить. Слепому понятно, что драма случилась в личной жизни, и скорее всего ситуация была та же, что и у самого Арсения не так давно. Твоя «пара-заменитель» нашел или нашла «того самого». Силой в душу лезть не хотелось, но и позволять пацану сжирать себя самостоятельно — тоже. — Знаешь, а я в этом году должен был жениться, — начал мужчина издалека, привлекая внимание Антона, — Мы уже даже заявление подали. Думал, что новый год мы встретим в своей новой квартире, как настоящая семья. Хотел закончить все как раз перед свадьбой, но… — мужчина умолк, сильнее погружаясь в болезненное прошлое, — но она встретила его раньше. Поехала в ресторан утверждать меню для банкета, а я не смог. Когда я приехал домой, то застал её в слезах за сбором вещей. Я видел, как она себя ненавидела в тот момент, но сделать ничего не могла. Никто уже не мог. Мужчина прекрасно помнил тот вечер. Ему нужно было задержаться по рабочим вопросам в офисе, поэтому он не смог отвезти свою невесту в ресторан. Это был единственный раз, когда он отсутствовал во время подготовки свадебного торжества. Она хотела, чтобы Арсений тоже принимал участие во всей этой суете, и мужчина не отказывался, стараясь совмещать работу, свадьбу и сюрприз для будущей жены. Он прекрасно понимал, что такой брак — это большой риск для них обоих, но они вместе приняли это решение и были готовы к последствиям. Говорили, что готовы. Да, не было этих порхающих бабочек в животе, не было сумасшествия в голове от поцелуев — они всё это благополучно перешагнули, как и все те пары, что хотели любить и быть любимыми, но друг другу не предназначались. У них априори не может быть ничего подобного, но это же не так важно, правда? Разве какая-то система может говорить тебе кого можно любить, а кого нельзя? Почему нельзя просто жить, если ты нашел в человеке все, кроме той самой «искры», о которой орут из каждого утюга? Он с семнадцати лет искал свою «родственную душу». Злился каждый раз, когда путал «бабочки в животе» с обыкновенной симпатией. Иной раз хотел приврать пред друзьями, что нашел своего Соулмейта, но вовремя себя одергивал. Ночами мог думать над одной единственной мыслью: «Сколько я ещё должен людей перецеловать, чтобы найти тебя? Ведь мне так хочется любить и быть любимым». У них была любовь, не «всепоглощающая», как пишут в книгах, а самая обыкновенная. Они понимали друг друга, имели общие интересы, ссорились и мирились, и, самое главное, понимали, что оба истерзаны уже настолько, что сил кого-то искать не осталось. Да, иногда нужно ждать и тридцать, и сорок лет, и пятьдесят, но чем дольше ждешь — тем сильнее разочаровываешься во всем этом и просто существуешь. Ведь, вероятно, стоит кого-то найти и отдаться радости, как тебя тут же выдергивает в реальность и ты снова одинок. Вселенная будто говорит: «Это не твое». И ты отвсюду слышишь одну единственную фразу: Вселенная всегда сталкивает предназначенных друг другу людей в нужное время. Это неизбежно. Всем от этого больно. О таких вещах принято не говорить, но это не значит, что их не существует. Арсений видел эту боль с детства. Отец погиб, когда ему было пять. Мама будто закрылась от внешнего мира. Да, она прекрасно делала вид, что у неё все «хорошо», но мальчик понимал, что ей больно. Он слышал, как ночами она плакала в подушку, или долго засиживалась пред кипой фотоальбомов, пересматривая потертые от жизни фотокарточки. В системе Соулмейтов есть один изъян, который портит совершенно всё: если твой Соулмейт погибает — твое право на любовь погибает вместе с ним. Соулмейты — это жестоко. — Еще одно подтверждение того, что вся эта система — хуйня полная. Ничего романтичного и прекрасного в ней нет, — пробубнил Антон, подтверждая то ли мысли мужчины, то ли сказанные им слова, — зачем всё настолько сильно усложнять, если лучше от этого никому не становится? — Говорят, это нужно для того, чтобы люди научились ценить и беречь друг друга, — будто зазубренный в школе текст ответил Арс. — Ценить и беречь? — горько хмыкнул парень, — Как я могу ценить и беречь человека, который принес мне боль, Арс?! Я с двенадцати лет мучаюсь от приступов, а кто-то начинает задыхаться ещё раньше. И, чем дальше, тем хуже. Я в четырнадцать думал, что моя «родственная душа» убить меня хочет, а не найти. Иногда по несколько раз на дню задыхался. Да, я знаю, что она или он не виноват, ведь тоже меня искал, но… сука, как же это все меня бесит! В этой идиотской системе сплошные косяки! — Антон взревел, со злости пнув одинокую железную урну, стоявшую у дороги. Раздражение смешиваемое с негодованием, буквально царапало грудь изнутри. Помолчав с минуту парень успокоился и понял, что вспылил, спустив всю злость, которая предназначалась Вселенной, на своего друга. Глубоко вздохнув, он повернулся к мужчине. — Эй, Арс… прости, я перегнул немного. Не хотел на тебя срываться. Но мужчина не слышал этих слов. В его голове отчетливо билась мысль, что прямо сейчас он услышал что-то очень важное, но вот что именно понять не мог. Где-то на задворках сознания начали появляться вопросы, которых с каждой секундой становилось всё больше. Будто слова Антона стали катализатором для химической реакции внутри него. Раз. На плечо брюнета осторожно приземляется тонкая, увешанная кольцами, ладонь зеленоглазого. И по телу бежит табун мурашек. Два. Арсений поворачивается к другу лицом, внимательно вглядываясь в его глаза. Задача в голове, казавшаяся дотошно легкой, почему-то совсем не хотела решаться. Казалось ответ прямо под носом, но где непонятно. На языке вертится столько вопросов, но больше не к Антону, а к себе самому, что шестеренки в голове крутятся с бешеной скоростью. Ему хочется озвучить всё сразу, и в то же время молчать, пока всё чудесным образом не решится само. Он ведь и не задумывался даже, почему тогда вернулся в этот дурацкий бар? Он же не ходок по таким заведениям, да и забрел в это место совершенно случайно. Почему через пол города возвращался именно туда, когда в его районе можно найти заведение и получше? Почему так переживал за пацана все эти дни, что они почти не разговаривали, находясь в одном помещении? Они хоть и друзья, но ещё не настолько близкие. Почему он так бесился, когда слег дома с температурой и не мог сказать парню о том, что его не будет в баре несколько дней? Ему то какое дело до него, так? И, почему он до сих пор не замечал шрам на его верхней губе? Маленький, будто царапина, но отчетливо выделяющийся на розовой коже губ. — Арс, с тобой всё нормально? Я что-то не то сказал? — непонимая спрашивает Антон, пытаясь понять мысли друга. В голове Арсения набатом бьётся единственная мысль, которая заглушила все ранее терзающие разум вопросы. «Почему бы и нет? Не убьет же, правда?» — Антон, я хочу кое-что сделать, но не знаю, оценишь ли ты это? — брови мужчины слегка опустились к переносице, будто он прикидывает варианты возможного исхода ситуации. — Оценю? Ты о чем? — непонимающе спрашивает парень. — Это… просто эксперимент, — тихо говорит мужчина начиная сокращать расстояние между ними. — А ты уверен, что он стоит того? — зеленоглазый стоит не шевелясь, начиная понимать, что задумал его друг. Арсений сводит дистанцию между их лицами почти к минимуму, оставляя какие-то пару сантиметров. — Сейчас и проверим. Три. Со сколькими людьми они целовались до этого? Трудно сказать, когда твои лёгкие будто разрываются от кислорода, а губы обдает сумасшедшим жаром. В голове столько мыслей сразу, и в то же время, вообще ни одной. Руки сжимаются в кулаки, стискивая ткань куртки стоящего напротив, чтобы не упасть от дрожания коленей. От Арсения пахнет пряным одеколоном вперемешку с кофе, который он заказал себе в баре. Шрам Антона почти не чувствуется на губах, отдающих привкусом колы, которую он пил около часа назад. Почему на улице так тихо, когда внутри так шумно, от гудящей в ушах крови? На сколько их хватило? На пять или семь секунд? Не важно, поцелуй прервался так же быстро, как и начался. Молодые люди оторвались друг от друга тяжело дыша. Будто не поцеловались только что, а пробежали стометровку на время. Два потерянных и ещё не осознавших взгляда метались по лицам друг друга. Слова от шока застряли где-то в горле и не хотели выходить наружу. Хотя, зачем им выходить, когда всё и так понятно? На опустевшей Петровской набережной Санкт-Петербурга, стояли два молодых человека, которые смотрели друг на друга, проворачивая в своих головах одинаковую мысль: «Я нашел тебя» Небо сегодня над Северной столицей было удивительной красоты, сотни звёзд мерцали с черно-синего неба. Казалось, что освещающающие улицы фонари отражались не только в воде, но и на небе, окрашивая его в удивительные оттенки ночного Питера. Два молодых человека молча шли вдоль набережной, немного неловко держась за руки, а над их головами ярко мерцал билборд со словами: «Соулмейты — это прекрасно».