Сон

Маршалу Победы Георгию Константиновичу Жукову и городу, для которого он сделал так много. С надеждой на чудо…

Ленка дрожала. Дрожала сильно. Дрожала так, словно чувствовала весь тот ужас, все те слезы, вдыхала всю ту гарь и корчилась от всех тех ожогов. Идущие рядом с ней офицеры все выглядели примерно также. И чувствовали себя также. Ладони всех офицеров, сжимающие букеты бордово-черных роз, были сведены так крепко, что костяшки белели в этом теплом южном воздухе. И казалось, что у всех них сейчас кровь на белых церемониальных перчатках — ибо шипы впились глубоко в кожу. Крови не было только у главного в этой шеренге, и только потому, что его венок несли впереди… Они вышли на площадь сквозь радостно приветствующую улицу, они остановились на площади, дожидаясь, пока у стены Дома установят венок, потом, не сговариваясь, сделали шаг к стене, чтобы оставить там свои букеты. Все, кроме генерала Емельяновой. По толпе глядящих на действо горожан пронесся неодобрительный рокот, услышав который Лена подобралась еще сильнее и побелела, но все равно осталась стоять, дожидаясь, пока к ней вернутся остальные офицеры. И только после этого она повернулась, напрочь игнорируя все взгляды, включая разъяренный взгляд Верховного, медленно-медленно пересекла площадь, направляясь к Пироговской. Романов усмехнулся, вспоминая как дурачились они с Леной и друзьями на этой улочке тогда, когда всего этого многолетнего морока не было, как пытались найти на этой улице дом самой Ленки, как смеялись над пояснением, что Пироговская она в честь Пирогова, а не пирогов, как на автомате Ленка ответила: — Да я тоже живу на Пироговской, только Малой, и она тоже не в честь пирогов названа, — как… На Пироговскую Лена, впрочем не вышла, остановившись на перпендикулярной улице, перед угловым зданием с неожиданно неопрятным фасадом: картуш с серпом и молотом над опоясывающим карнизом давно нуждался в реставрации, а одна из ниш в стене выглядела так, словно ее сознательно долбили отбойными молотками. И именно в эту нишу, явно образованную недавно, Елена и положила свой букет, склонив голову. Разъяренный шепот шефа, обращенный к кому-то из своих помощников, услышали все. А Андрей вдруг понял, что творила Лена. — Почему ты мне ничего не сказала? — главный был зол, очень зол. — Когда, — посмотрела ему прямо в глаза Елена. — Я сказала об этом протоколу, но второй венок был бы неуместен. И другого выбора лично у меня не осталось. Я виновата и готова отвечать. — Думай лучше, что сейчас будем отвечать прессе. — Ничего. Вопроса об этом нам не зададут, уверена. А потом… И потом никто не спросит. Главное — сделано. — Идем, — на этот раз только две фигуры двинулись к зданию, и Романов глянул на оставшихся коллег. Дед гневно смотрел на начальника протокола, тот бледнел, потел и грозил стать фиолетовым в крапинку, секретарь откровенно веселился, и только Рождественский почему-то нехорошо ежился. Лена вместе с ВВ возвращались. Лица их выражали целую гамму эмоций, но теперь Елена улыбалась. Едва заметно, непонятно для чужих, но теперь она была довольна. Они уже почти вернулись к ожидающим, когда Лена, быстро глянув наверх, вдруг резко качнулась вправо, словно стараясь прикрыть собой спутника, и тут же осела у него на руках. Засуетилась охрана, рванулись вперед Олег Рождественский и Романов, а Ленка, как-то виновато улыбаясь, прошептала: — Этот город меня все-таки добил. — Не в этот раз и не нынешний, — Романова отшвырнул в сторону неведомо откуда взявшийся тут Варшавский, — этот город своих победителей не сдает! Держись, Лена, держись! Все будет хорошо! Теперь все будет хорошо! Внимательно оглядевшись, Петр уверенно двинулся вдоль железнодорожных путей к высотному жилому комплексу. «Кажется, Чудо город, — сам себе усмехнулся Граф. — Вот уж точно — Чудо». Он вошел во двор дома, с крыши которого должна была открываться просто отличная панорама на место покушения. Главного инженера комплекса отыскали за считанные минуты: он смотрел очередной сериал у себя в кабинете, — и Бестужев взлетел на крышу. С высоты двадцать третьего этажа вид открывался просто волшебный. Позволив себе несколько секунд полюбоваться на город, Граф быстро осмотрелся. Место лежки снайпера и следы его напарника он обнаружил благодаря извечной местной пыли. «Ну да, вид отсюда просто отличный, и вопросы возникают сразу: кто и почему не проверил эти крыши? Так, что у нас по сторонам? — Петр еще раз внимательно оглядел окрестности с высоты. — Ага, переход через пути, а там парк, который в прошлом был кладбищем, несколько старых, заброшенных лазов, и виват местные катакомбы. А больше вам и бежать-то некуда». Спустившись вниз, Граф быстро прошелся до Семинарской, пробежался по мосту через железнодорожные пути и вышел на Водопроводную. «Если они ушли вниз, есть смысл взять с собой пару ребят из местных, хотя кадры здесь пока… — Петр выругался про себя. — И я просто уверен, что местные лабиринты из нынешних служак никто не знает. Ладно, где наша не пропадала. Придется вспомнить все самому». Бестужев прошелся до Чумки, горы — свидетельницы одной из самых масштабных трагедий времен генерал-губернатора этих земель, который потом стал премьер-министром Франции, свернул в Высокий переулок, вышел на улицу — тезку местного университета и наконец-то добрался до парка, который в городе по привычке называли парком Ильича. Прогулявшись по неухоженным аллеям, Граф быстро срисовал место, где недавно спускались вниз те, кого он преследовал. «Ну, Илья Корнеич, надеюсь, ты в меня вколотил основательно схемы местных лабиринтов и переходов. И чтоб Емельянова мне не понадобилась!» — вспомнил Петр присказку Шубы. Выбрав для спуска дальний лаз, которым по всем приметам не пользовались очень давно, Граф через несколько минут оказался под землей. Дав глазам время привыкнуть к темноте, Петр обратился в слух и обоняние. Он двигался на ощупь, медленно, понимая, что дичь убежала вперед на час точно. «Спасибо пористым камням за сохранение запахов, — Бестужев остановился и принюхался, — идиоты, идти на работу, облившись одеколоном! Тот же запах, что и в пыли на крыше. Прям дорожку «подсветили» ребятки». Через час кропотливой работы в полной темноте Граф вышел к одному из залов Центральной мины. В зал откуда-то сверху проникал свет. Бестужев осторожно огляделся, прошелся пальцами по стенам зала и грустно усмехнулся. «Ну вот, опять во дворах провал грунта, а ремонтников не дозваться. Да будет свет!» Прищурившись, Петр глянул на часы. Он шел от парка до Базарного сквера час, а по земле это минут пятнадцать быстрым шагом. «Дальше они либо вылезли наверх, что с их ношей явно не рекомендовано, либо двинули на Еврейскую. Там, если память не изменяет, можно комфортно устроиться». Петр задумался. Те, кого он преследовал, явно шли с фонарем, погоню не ждут, но по лабиринтам до большого зала мины ходу где-то час двадцать со светом. А по земле минут десять. «Значит надо подниматься, спущусь за школой, через подвал». Преодолеть подъем через провал было не просто, но Петр справился. Оглядевшись и убедившись, что посторонние не увидят его выход наверх, Граф покинул подземелье. Отряхнувшись, он пересек задний двор полуразвалившегося дома в самом центре Жемчужины, больше похожей в последние годы на старуху, скрывающую морщины под толстым слоем косметики, он перемахнул через забор и оказался на Александровском проспекте. «Так, теперь до школы бегом, во дворик-развалку и снова вниз», — Петр прибавил темп, по ходу проконтролировав время. Спускаться в этот раз было не в пример проще. Лаз в катакомбы, затерявшийся в разваленном дворике, стоявшем вторым планом от одной из центральных улиц, был широким пологим и очень удобным. Петр, словно змея, соскользнул вниз, замер, прислушиваясь, принюхиваясь, и давая глазам привыкнуть. Убедившись, что все спокойно он осторожно двинулся к большому залу Центральной мины. Уже через минут десять, пройдя последний переход, он услышал разговор тех, кого искал. «Ну да, кто бы сомневался, — мысленно усмехнулся Петр, — не на китайском же они будут говорить!» Осторожно достав оружие, Бестужев опустил стволы вниз и осторожно стал выбирать позицию. Стрелять надо было по-македонски и так, чтобы потом тушки не могли сопротивляться, но были в состоянии давать показания, а значит, бить надо наверняка, но аккуратно, чтобы не зацепить артерии или печень. «Фрейя, ты такая Олька!» - Бестужев мысленно на мгновенье вернулся в то время, когда еще зеленых и борзых Графа и Шубу в тире на манекенах Ольга заставила изучать как, куда и при каких обстоятельствах стрелять. Он прикрыл на секунду глаза, выровнял дыхание, плавно вскинул руки и… Хлопки выстрелов почти не нарушили тишину катакомб — глушители погасили звуки, крики боли заполнили большой зал. Граф подошел к корчившимся на полу парням лет двадцати пяти и прошипел на понятном им языке: — Вы арестованы. — Какого же черта ты качнулась, Елена Евгеньевна? — проговорил Олег Максимович, протягивая руки в подготовленные медсестрой перчатки. — Неужели же ты думала, что он сам не ушел бы? — Не знаю, генерал. Просто стреляли в мою память и мою победу, понимаешь? В операционную зашел уже полностью облаченный Варшавский, внимательно посмотрел на Рождественского, на Емельянову, подошел к столу. — Все будет хорошо, Леночка, — пообещал он. — Вон отсюда оба, — абсолютно спокойный голос дежурного хирурга клиники, в которую привезли Емельянову, заставил обоих врачей изумленно обернуться. Совсем еще молодой человек на фоне двух маститых хирургов, выглядел котенком в окружении волкодавов. «Волкодавы» ощерились. — Пошли отсюда вон, — второй раз повторил «котенок». — Это — моя территория, это — мой бой. Хотите наблюдать — наблюдайте, но работать буду я. — Пусть работает, — на зубах держащаяся в сознании Елена сделала попытку улыбнуться. — Удачи вам, доктор, сегодня и всегда. Шорох из бокового хода заставил Графа нервно дернуться, считая варианты. Он, конвоирующий в одиночку двух придурков, жизни которых чего-то стоят только до тех пор, пока они не заговорили, мог и не справиться, явись к ним поддержка. Но город, переживший то, что южный сосед уже назвал «Четвертой обороной» сегодня своих героев сдавать был не намерен. Всполох света сбоку слился с условным свистом, тем, что Граф слышал только в детстве. «Пью за чистых и нежных, пью за первый подснежник» — слов в свисте не было, но текст тоста графа Орловского всплыл в голове сам собой. — Пью за наши ошибки, — негромко проговорил Граф, давно понимая, с тех самых пор, когда сиганул в катакомбы сам, какую ошибку совершил. Его давняя привычка действовать самому тут дала не сбой, нет, тут получила поправку на друзей, привыкших вылезать чертиками из табакерки там, где и места для табакерки не было. — Хорошо, что понимаешь, — хмыкнула, выходя в зал, мгновенно наполнившийся тусклым светом Фрейя, за спиной которой кто-то маячил. — Командуй! — Где все? — Наверху, выходы закрывают. Один с Ленкой. Со мной только детки, но безбашенные, а-ля вы с Олегом. — Она жива? — Жива. Куда этих безмозглых? — К Ярославу. Пусть вытрясет их них все. Что будет с ними потом — мне безразлично. Ольга четко организовала подъем добычи на свежий воздух, командуя своим курсантами, пока Бестужев, выбравшись, приводил себя в порядок. Петр быстро подошел к серому неприметному микроавтобусу, в который загрузили стрелявших. Ольга стояла у автомобиля и мяла в руках сигарету, ожидая Графа. — Отлично выглядишь, генерал, — Фрейя улыбнулась, отстраняя в сторону руку Петра с зажигалкой. — Я же бросила, это просто привычка мять сигареты. — Спасибо, — Граф посмотрел в глаза Ольги. Их немой диалог продлился буквально пару секунд, но слов было не нужно. — По коням, ребятки, — скомандовала Ольга, садясь в микроавтобус. — И быстренько гоним в управление. А то сейчас генералы армии разойдутся, служить будет не с кем. По дороге Граф созвонился с Олегом и попросил его проконтролировать ситуацию в больнице. — Олежек, дама беспокойная, сам знаешь. Она чуть что — сразу за дело… вот и посмотри там, чтобы отлежалась … заодно докторов от деятельности генеральской защитишь… давай, мы с добычей разберемся, и я подскочу тоже. Никому из докторов не пришло в голову, что Елена придет в себя в реанимации буквально спустя полчаса после окончания операции, и что она решит, что ей надо действовать. И останавливать ее было некому. Рывком сдернув с себя датчики кардиомониторинга и выдернув иглу капельницы, Елена напялила чей-то медицинский халат и медленно вышла, а точнее выползла в коридор реанимации, собираясь для начала найти телефон — информация, которую она помнила, нуждалась в немедленной передаче. Увидев Лену, вскрикнула возвращающаяся на свое место палатная медсестра, и на этот крик в хорошо просматривающийся коридор влетел Один, злой и готовый действовать. Увидев Олега, Елена выдохнула. — Телефон, — приказала она, — и лучше мой. — В палату, — парировал Олег, — и лучше сама, добровольно. — Мне надо рассказать…. — начала было Емельянова, но почувствовала, что голова предательски закружилась. — Уже не надо. Граф их взял, — успокоил Олег, подхватывая Емельянову на руки. — Уже все ясно. Ну или почти все. — Граф, имеем вот что, — даже в селекторе голос Ярослава, докладывающего результаты своей работы, звенел. — Штаб в «Пентагоне» засел. Везти туда субчиков? — Погоди, — отозвался Петр, спешно приводя себя в порядок в своем кабинете, — сейчас я подойду, отвезем. Но одно скажу сейчас, и попрошу запомнить: если я еще раз услышу от тебя это слово, коллегопоклонник, буду штрафовать. Километрами за каждую букву. Или десятикратными отжиманиями. Готов? — Понял, твое светлейшество, жду, — Ястреб сбросил звонок. — Штрафа или меня? — открывая дверь в рабочий кабинет друга, поинтересовался Граф. — Всего и сразу, — с облегчением расхохотался Ярослав. Заседание специальной следственной группы, образованной немедленно после покушения, шло в здании военкомата. Все присутствующие офицеры были хорошо «на взводе», причем по разным причинам. Одни представляли себе море срочной и оперативной работы, СК готовился страховать Володю, которому предстояло на время возглавить МЧС, ибо было совершенно ясно, что Романов в ближайшие недели, если не месяцы, от Лены не отойдет, остальные ждали высочайшего разноса. Поэтому вздрогнули все, когда в коридоре возник шум, а потом двое мужчин буквально втолкнули в кабинет еще двух. Впрочем, последним слово «мужчины» не подходило совсем. Им годилось только старое-доброе «субъекты»… Впрочем, никто не успел ни слова сказать, как в кабинете возник еще один офицер. Поправляя идеально сидящий китель, в дверях остановился Граф. — Докладывайте, генерал, — первым обрел голос СК. — Что удалось выяснить? — Олег, позови своего тезку, он мне нужен, — попросила снова устроившаяся на кровати Емельянова. Девочка-медсестричка уже успела подключить все мониторы, вернуть на место капельницу, и Один перепугался. — Тебе плохо? — Мне хорошо. Зови Рождественского, желание желаю загадать! — Загадывайте, — улыбнулась медсестра. — Меня зовут Ольга. — Тогда уж и вы, — вернула улыбку Елена, — два генерала рядом. А будет вообще три! — А мое желание вчера сбылось, — снова улыбнулась девчонка, — когда я по бульварам гуляла. А все остальное — или купим, или поправим. Вам удобно? Все в порядке? — Абсолютно! Только принесите мне мою одежду. Она скоро понадобится. — Сомневаюсь, — пожала плечами девочка, — вас вряд ли Владимир Владимирович отпустит. Он — доктор строгий. — Меня сейчас даже его дважды тезка не удержит, — дернула здоровым плечом Лена, — не то, что ваш доктор, хотя он — молодец, конечно! — Эт кого ты нахваливаешь? — несколько ревниво поинтересовался Варшавский, пропуская в палату Рождественского и Одина. — Хирурга. На моей памяти он первый, кому удалось так тебя построить в колонну по десять. Так что не ревнуй, тебе не идет. Парни, быстро и коротко: что со мной? — Ты везучая, как не знаю кто. Это умудриться надо было так подставиться, чтобы пуля только мягкие ткани задела, не тронув ни сосуды, ни кости. У меня бы не получилось, — признался Рождественский. — Зачем звала? — Тогда колите мне батарейку и поехали. Сегодня у нас жесткая программа, и я должна быть. Тем более должна быть сейчас. Вечером, так и быть, снова сюда вернусь, Владимир Владимирович! — Ты с ума сошла, — в один голом заорали Один, Юрий и Олег, и только вошедший в палату врач кивнул Ольге, и ту вымело за вещами. — Готовьте руку, Елена Евгеньевна, — отходя к стеллажу с препаратами, сказал он. — Будет вам батарейка. Два субчика, сломанные сначала фееричными выстрелами из темноты, а потом ювелирным допросом Ярослава, который со своей аналитикой умудрился за короткое время вытрясли из негодяев все, что они знали, и еще чуть-чуть, теперь пересказывали уже все, сказанное раньше. И видимо, совсем перестали соображать, что говорят, ибо старший субчик, скривившись, выдал, глядя прямо в лицо Романова: — Ладно хоть сучку генеральскую грохнули, а то иш… Сдержать Андрея за столом смогли только усилия СК, Ярослава и бросившегося ему наперерез Графа. Но Романов отшвырнул друзей, как котят, и явно намеревался свернуть придурку башку, когда в зале прозвучала ледяная команда, неожиданно синхронно прозвучавшая мужским и женским голосом: — Стоять, генерал Романов! — после чего уже только одна Лена, убедившись, что чужих вокруг нет, продолжила, обращаясь к мужу: — Не только тебе жена-уголовница не нужна, мне муж-уголовник тоже не по нраву! Здравия желаю, господа офицеры! Граф, забирай этих отморозков к себе, потом с ними разберемся. Сегодня у нас задачи поважнее есть! Ярослав увел задержанных, и тут не выдержал Романов: — Шагом марш в больницу, Лена! Мне дырявая жена не нужна. — Нет, — Лена села за стол, выпила глоток воды. — Во-первых, дырку уже зашили, а во-вторых, нет. Логику я потом особо непонятливым объясню. Меня вообще прессе бы показать ненавязчиво следовало, коллеги, придумаете как? — Ну тогда у нас по плану — Привоз. Выдержите, Елена Евгеньевна? — Обязательно, — Ленка сверкнула глазами. — В крайнем случае — театрально упаду в обморок при виде рыбных рядов, тети Сони с бычками и хвостом или Сони с Костей. — Каким хвостом? — опешили все. — Кошачьим, — теперь уже рассмеялся Романов, — сами увидите! — Давайте машины к подъезду, — распорядился Шеф. — Лен, ты уверена? — негромко спросил СК, помогая Лене встать. — Убеждена, — полоснула она взглядом. — Дед, я знаю, что делаю! К машинам все вышли как-то так, что Елена оказалась в самом центре, прикрываемая со всех сторон крепкими мужскими спинами. Но они как-то опешенно расступились, пропуская к Елене масенькую совсем, крошечную девчушку с огромными белыми бантами в косах, и с букетом цветущих каштановых веток. Лена присела, принимая необычный букет, чмокнула малышку в щеку, и пока поднималась, опираясь на руку мужа, девчушку отвлек Верховный. Пока он говорил с малышкой, Андрей успел прошептать на ухо Лене: — Город сказал тебе «спасибо», слышишь? — Слышу, — улыбнулась Лена. — Только не мне, а нам. Всем. Ленка щурилась от вспышек камер и улыбалась. Улыбалась, пробуя копченую камбалу и жареную глоську, улыбалась, пробуя домашнюю кровяную колбасу и жутко перченое сало, улыбалась, пробуя что-то шоколадное в Шоколадном же зале, улыбалась, поглаживая за ухом бронзового котенка и тиская на руках котенка местного, прибежавшего посмотреть на шумную толпу. Она не переставала улыбаться, сдерживая вместе с пресс-секретарем радостную толпу, на пару профессионально модерируя импровизированную прессуху, и даже когда вдруг хлынул совершенно весенний ливень, мгновенно промочивший всех насквозь, она не перестала улыбаться, а наоборот, довольно рассмеялась. Дождь пролетел в несколько минут, оставив после себя изумрудно заблестевшую листву, да бриллиантово-турмалиновые свечи каштанов и аметистово-апатитовые гроздья сирени. — Елена, ты как? — поинтересовался кто-то из мужчин. — Передышка нужна? Лена на секунду прикрыла глаза, признаваясь в слабости, но вслух произнесла: — Кофе хочу! — и виновато посмотрела на офицеров ФСО. — Ну поехали тогда к Дюку, — выдал СК. Этот долгий день все никак не хотел заканчиваться. Бесконечные встречи, бесконечные прохожие, которые что-то спрашивали или говорили, дарили цветы — чаще всего каштаны или сирень, и прекратить это не было никакой возможности. Желания прекращать, впрочем, не было тоже. И только когда действие второй батарейки (Олег Максимович умудрился сделать укол незаметно для всех) закончилось, Лена сдалась: — Отвезите меня в клинику, мужики. Вот теперь сил нет. Уже удобно устроившись в палате, Лена виновато посмотрела на Андрея: — Прости, я видела, чего тебе этот день стоил, родной! — Ну и зачем тогда ты все это делала? — Я прививку от трусости дела… — И не только от нее, Елена Евгеньевна! Из вас отличный инфекционист получился бы, — в палату зашел доктор. — Нет уж, — улыбнулась Лена, — спасателем быть мне нравится больше!

***

Для меня главным было служение Родине, своему народу. И с чистой совестью могу сказать: я сделал все, чтобы выполнить этот свой долг. Дни моих самых больших радостей совпали с радостями Отечества. Тревога Родины, её потери и огорчения всегда волновали меня больше, чем личные. Я прожил жизнь с сознанием, что приношу пользу народу, а это главное для любой жизни.

Г.К.Жуков