Und darum schweig'n die Sterne.

— Пауль! Поднимай задницу быстрее! Разлёгся, мать твою! — мерзкий визг будущей коллеги обрывает мой неспокойный, но такой желанный сон. Блять. Точно! Дежурство! Лениво сажусь на тесном диванчике в ординаторской, бледно оранжевая обивка впитала в себя, кажется, все возможные больничные запахи: медицинский спирт, хлорка, аммиак, да ещё и прокурен донельзя. Вот даже не знаю, на что меня сейчас сильнее тянет: проблеваться или покурить. Второй день в ординатуре, помогите мне, боги! Кэролайн бегает по кабинету туда-сюда, мечется в поисках чего-то, судя по вылупленным глазам — важного. Сколько я спал? Бросаю взгляд на круглые часы, висящие над дверью, приходится прищурить глаза. Половина третьего. Ну, пол часа сна за вторые сутки — скоро можно на первый этаж к жмурикам перекочевать. — Ты не видел историю болезни фрау Драмен? — девушка обернулась ко мне из-за плеча, пристальным взглядом скользя по лицу и голове. Что? Со мной что-то не так? Дёргаюсь, интуитивно пригладив, неудачно выбившиеся из хвоста, выбеленные пряди. Да уж, видок явно не в духе добропорядочного студента, а уж тем более врача. Да, какая нахуй разница, главное ведь знания в голове, а не то что на ней, пусть это и сожженные патлы. — Не-а, — небрежно бросаю, медленно потягиваясь, но тут в ординаторскую залетает Кристоф, спотыкаясь о порог. Шнайдер в последний момент спасается от падения, ухватившись за спинку дивана. — Блять! Вы чего здесь торчите? Там Олли привёз переломанного! Мужик с крыши упал! — Крис активно жестикулирует, тараторя слишком быстро. — Вы вообще пейджеры проверяете? — парень возмущённо взмахивает руками, раздражённый моей заспанностью и равнодушием Кэролайн. — Ну, чего сидим?! Бегом! — Шнайдер снова взмахивает руками. Когда ты врач, у тебя нет личной жизни, личного времени, а уж тем более — тебя не должно волновать ничего, кроме выживания пациентов. По спине бегут мурашки, я вскакиваю и, на ходу натягивая поношенные кеды, вихрем бегу за Кристофом по направлению к новому поступившему. Судя по топоту каблуков, Кэрол старается нас догнать. Ох, уж эти девочки, строят из себя невинных отличниц, стараясь отбить лидерство, но на деле понтов там больше, чем стремлений. В коридоре довольно пусто, по сравнению с дневной сменой. Медсестры повторяют свои каждодневные манипуляции, перевозя больных, заполняя бумаги и трещат у кофе-автоматов. Интерны — низшее звено пищевой цепи больницы. Тебя стараются подставить, унизить и показать какое ты дерьмо. Выживают сильнейшие. Из туалета в наш ровный ряд вклинивается Кристиан, смешно подпрыгивая своей динозаврей походкой. Очки запотели, лицо мокрое. Каждый остаётся в тонусе по своему. Скользкая поверхность коридорной плитки начищена слишком тщательно, а до нужной операционной остался один поворот. Я понимаю, что не справлюсь с тормозным путём, поэтому в последний момент хватаюсь за край халата уже остановившегося Шнайдера, благо рост и габариты у нас разные. — Пауль оху..! — кудрявая макушка опасно отклоняется назад. — Вы что в детском саду? Тихий час устроили? — о да, на распределение нам достался лучший куратор: худощавая, чернокожая фрау Чаттер, с голосом дьявола из преисподней. Моника скалится, и я готов поспорить, она жаждет прямо сейчас отвесить Кристофу подзатыльник. — Прошу прощения, — между мной и Флаке вклинивается Кэролайн, невозмутимо прижимающая к себе больничную карточку, нашла все-таки. Но это бесит нашу мегеру ещё пуще. — Андерсон, на таких копытах ваши пациенты будут умирать быстрее, чем вы доберётесь до больницы, — я слишком откровенно усмехаюсь, пряча улыбку в кулаке, девушка надувает губы, но это остается без внимания. Чаттер уже не слушает, развернувшись и проходя в смотровую, безмолвный жест, после которого мы должны пройти следом. Утиная компания, что б нас. Здесь, за огромным прозрачным стеклом, интерны и врачи могут понаблюдать за операцией, наглядно изучая весь процесс, сделать записи или пометки. Шнайдер нервно закусывает губу, Кэрол рядом, не замечая сама, жмётся к нему, подвинувшись чуть ближе. Меня на удивление совсем не шокируют операции, ни вид крови, ни внутренности. Как бы это объяснить… я вижу весь организм человека, словно единую машину или контурную карту. Холоднокровно, но без всякой там самоуверенности. Накосячить я боюсь не меньше остальных. Внизу, на арене борьбы за человеческую жизнь: три медсестры, точнее две и один медбрат, готовят искалеченное тело к операции, смазывая грудную клетку йодом. Ноги, левая рука и голова уже зафиксированы, видимо, первостепенно надо устранить внутренние повреждения и кровотечение. Мой взгляд мечется, следя за руками в латексных перчатках. Оборудование готово, медицинские лампы, ярко освещают изломанное тело. Моника скрещивает руки, причмокнув полными губами, когда в операционную проходит хирург ведущий операцию. Широкоплечий мужчина в темно-синей форме, лицо, как и положено, закрыто маской, а на голове шапочка в тон с каким-то неброским принтом, полностью скрывающая волосы. Флаке елозит, нетерпеливо вытягивает шею, стараясь увеличить диапазон просмотра. Помимо нас, в смотровой еще пятеро интернов, но спасибо Шнайдеру, что мы в первых рядах, иначе эти стервятники-второгодки быстро нас сдвинут в сторонку. Отполированный скальпель сверкает в руках хирурга, привлекая к себе внимание. Невольно поджимаю верхнюю губу, не отрывая взгляда от происходящего. Пальцы шуршат по краю небольшого блокнота, а колпачок ручки перемещается на обратную сторону. Вот, что хотите со мной делайте, но терпеть не могу ручки-щелкунчики, раздражают, суки, только так. Мужчина склоняется над пациентом, его движения отточены, подобно музыканту, знающему партию наизусть, он рассекает острием грудную клетку до самой брюшной полости и ассистенты мгновенно суетятся, помогая установить зажимы, подают белоснежные тампоны, что тут же приобретают алый цвет, впитав лишнюю кровь. Вдоль позвоночника пробегает дрожь, а мои пальцы, сжимающие ручку, холодеют. Это так прекрасно, что хочется плакать, а еще начинает тошнить вдвое сильнее. Тут перед нашими глазами вершится судьба человека, его хрупкая жизнь висит на волоске, после тяжелых травм. Судя по падению, именно, с крыши Чаттер отметила в заключении, как попытку самоубийства. Но поражает меня то, что жизнь его находится в руках такого же обычного человека, а вовсе не бога или мифических высших сил. Хирург отдает команды, его темные брови, единственное, что видно — сведены над переносицей, видимо хмурится. Аппаратура начинает пищать, сигнализируя об ухудшении состояния пациента, врач отходит на шаг, бросая беглый взгляд на показатели. Кажется, в этот момент вся смотровая напрягается до состояния натянутой струны, вот-вот готовой порваться от переживания. Шнайдер сжимает руки в кулаки, что-то бормоча под нос, а Кэролайн уже чуть громче повторяет «ну же, давай!». Мужчина принимает решения молниеносно, не медля ни секунды, профессионализм и полное отсутствие паники на лицо. В руках его оказывается дефибриллятор: Один, два, три. Разряд. Один, два, три. Разряд. Я перестаю дышать вместе с пациентом. — Есть пульс… — ассистент громко озвучивает показатели. — Давление приходит в норму, — хирург кратко кивает, передавая реанимационное оборудование медбрату, а затем поднимает взгляд вверх, к смотровой. Серые глаза проникновенно вглядываются в толпу наблюдающих, а мне кажется, что он смотрит именно на меня. Я до сих пор не дышу. Ледяное море, с переменчивой прибрежной погодой, разбавляет оттенки зеленым и голубым, почему так знакомо? Мой шумный вздох, слишком громкий, привлекает внимание Кристиана. Врач давно вернулся к процессу, а я все пялюсь в одну точку, переводя дух. Черт! Тело бьет дрожью, а на лбу выступает пот, покрыв кожу противной липкостью. Мотаю головой, стараясь привести мысли в некий порядок. Это вообще реально, после адского денька, соображать вменяемо? Не удивительно, почему у нас врачи такие неадекватные в больницах. Операция длится еще полтора часа, а если быть точным: час тридцать восемь минут. Стараниями хирурга неудачный самоубийца, пока, остается в живых, но впереди у него контрольная ночь, тогда уже сам организм будет бороться и решать продолжать ему функционировать или нет. Мужчина, уходящий с врачебного ринга, стаскивает маску, под которой прячется белозубая улыбка, но толком я не успел разглядеть лица из-за слишком перевозбужденного Кристофа. — Ты видел! У него даже внутри месиво! Черт! Я думал, когда херачишь с высоты, то только снаружи каша! — Флаке передергивает плечами, смешно морщась от красочного описания Шнайдера. — Теперь всю ночь вокруг него плясать, — очкарик печально пожимает плечами, устало опустив голову. Кэролайн отстала, видимо решив не оставлять попыток подлизаться к нашей мегере. — Чего молчишь, а? Не уж то коротышка, наконец, заткнулся? — ну да, конечно, как еще меня стебать? Вот Шнай пидор. — Отвали, дылда! Просто, задумался… — я стараюсь как можно саркастичнее фыркнуть, но выходит дебильное выражение лица: смятение и недосып, картина маслом. — Кто оперировал? Ну… что за хирург? — запускаю руку в карман форменных светло-синих штанов, надеясь нащупать пачку сигарет. — А! Так это! Ты ж знаешь его! Ну, точно сто процентов знаешь! — Кристоф запинается, делая небольшую паузу, его мимика выдает бурную мозговую деятельность, да он даже тормозит, треснув себя по голове ладонью. — Я разве не рассказал?! Блять, забыл, значит! — эта кудрявая болтушка-сплетница вечно узнает все первее всех, со всеми дружит, но рассказчик из Шная, как из меня повар-кондитер. — Да говори уже! — я не выдерживаю, с недоумением уставившись на друга. Мы своими возгласами привлекаем внимание дежурного ординатора, Лоренц вжимает голову в плечи, натянуто улыбаясь. Еще бы! С такими товарищами, как мы, стыдно тебе будет двадцать четыре на семь, вот уж поверь, дорогуша. — Это Рих, он тоже из приютских, ну, постарше был, не помнишь? — Кристоф прищуривает глаза, скрестив руки на груди, а сердце мое уходит в пятки. — Вы вроде там тоже пересекались. Хотя давно это было, — он пожимает плечом и машет ладонью в жесте «проехали». По моему охуевшему виду не трудно прочесть, что эта новость меня затронула. Рихард. Колени начинают дрожать, воздух застрял в легких, его слишком много, ребра сейчас изнутри сломаются. Меня разорвет, как воздушный шарик. Блять-блять-блять. Разворачиваюсь чересчур резко, плечом задев Кристиана. — Прости, —не глядя, бросаю напоследок, срываясь с места в противоположном направлении. Как же я сразу не узнал эти глаза. — Пауль! Ты чего? Нам же влетит! — возглас Шнайдера доносится до моих ушей, как через толщу воды. Не сейчас, надо успеть. Если поспешить, то застану его у выхода из операционной, ведь надо же руки отмыть там, в порядок себя после операции привести, да? У дверей никого — вход свободен. Дергаю дверь на себя, не слабо херанув себя по плечу. Никого. Только уборщик в наушниках, драящий пол. — Да какого же… — я сконфужено возвращаюсь в коридор, оседая возле автомата с кофе, прямо на пол. Голова трещит, давя на виски, от чего на лбу проступает вена. Провожу рукой по лицу, заодно убрав прилипшие пряди. Пальцы совсем ледяные, это в край противоречит с жаром, от которого страдает все остальное тело. Нужно успокоиться. Глубоко вдыхаю, вобрав как можно больше воздуха, а затем выдыхаю, прикрыв тяжелые веки. Воздушная гимнастика, та ещё чудная хрень. Мимо проносится пара интернов, но если не позвали, значит не моя группа. Топот отзвуком разливается вдоль стен, а я даже не открываю глаза, надеясь, не отключиться прямо здесь. За этими мыслями, не замечаю и того, как кто-то опускается рядом со мной. Но плеча касается теплое плечо, а над ухом звучит глухой смешок. — Первый день? — от этого голоса внутри переворачивается абсолютно всё. Я распахиваю глаза, не решаясь повернуть голову и взглянуть на сидящего рядом. — Так заметно? — голос такой тихий, будто все то время с нашей последний встречи и до сегодняшнего дня я хранил молчание. Рихард сидит точно в такой же позе, обхватив одной рукой колени, подобранные к груди. Как же он вырос, хотя образ его давно исказился в моей памяти, подобно старой книге, страницы из которой были утеряны и переписаны позже, уже по памяти. Его глаза прикрыты, а затылок упирается в стену. — Видел сегодня Шнайдера утром. Даже не узнал, такой вымахал, — уголки губ тянутся в улыбке, Круспе чуть поворачивает голову, окинув меня взглядом, он так спокоен, но это не равнодушное спокойствие, а умиротворение что-ли. Слова застряли где-то в глотке, немым комом из горечи и недосказанности. Я упрямо не смотрю в ответ, бегая глазами все в той же растерянности. — Хайко, эй, — сколько лет меня так никто не называл, боже. Это последняя капля, я сейчас точно взорвусь от переизбытка эмоций. Зубы стиснуты так плотно, что пломбы на пятерках начинают хрустеть. Я поворачиваюсь к нему, бессильно роняя голову на крепкое плечо так, что лоб утыкается в темно-синюю ткань больничной форменки. Круспе сейчас лыбится, я точно уверен, хоть и не вижу. Знакомый запах врывается в мою жизнь колким дежавю откуда-то из прошлой жизни. — Я думал, ты меня не вспомнишь, — он говорит шепотом, понизив голос, напрочь его прокурил за годы, дурак. Это так нелепо, ведь я интерн первогодка, а тут жмусь к хирургу-ординатору. Но за всей мешаниной в голове, я ясно чувствую только то, что это самое родное в мире плечо, и я кое-как сдерживаюсь, чтобы не вцепиться в него плотнее, до судорог. — Я бы съязвил, но ты, вроде как старше меня по должности, — если бы вы знали, каких усилий мне стоило открыть глаза и оторваться от Рихарда. Выпаливаю это с кривой улыбкой, смотря прямо в серые глаза. Он молчит, глядя на меня в ответ и моя дрожь отступает. Онемевшие пальцы покалывает от тепла, бессовестно разлившегося в груди. — Доктор Круспе, вас ждет доктор Самерс, — над головой тонкий голосок привлекает наше внимание своим щебетом. Низенькая блондинка из ординатуры, запыхавшись, старается звучать официально. — Да, спасибо, Вероника, — Круспе бросает на меня беглый, какой-то извиняющийся взгляд, а потом поднимается, распрямившись. — Поговорим в конце смены, хорошо, — это даже не вопрос, скорее утверждение, произнесенное не слишком уверено. Натянуто улыбаюсь, кивнув. Без успеха пытаясь скрыть свою разочарованность столь внезапным окончанием разговора. Закусываю от обиды внутреннюю часть щеки, провожая взглядом, удаляющегося в сторону лифта, Рихарда. Мне это все привиделось?